Там, где крадут сердца

Глава 24

Разумеется.

Король был в моей деревне. Где же еще. Он знал, что я приеду. Этот подлец знал, что я любой ценой постараюсь не дать ему причинить вред Па, даже если для этого мне придется позволить волшебницам нашинковать меня и излечить моим сердцем все остальные сердца. Глаза обожгло злыми слезами, но я стерла их тыльной стороной ладони. Плакать некогда.

Лошади рванулись вперед. Мне казалось, что они бежали быстрее, чем раньше, словно застоялись в этом странном заточении, заждались, и им не терпелось снова пуститься вскачь.

Они понесли нас через королевство с головокружительной скоростью. За окном мелькал лунный пейзаж, и мне, чтобы не стошнило, пришлось сидеть с опущенными глазами. Сильвестр выглядел получше, щеки слегка порозовели, но он все равно был обессиленным.

— Может, истратишь хоть немного силы сердец, чтобы излечиться? — снова и снова спрашивала я. — Хоть щепотку. Хоть кусочек. Хоть сколько отмеришь.

— Нет, — снова и снова отвечал он. — Мы не можем больше тратить ни крошки. Мне понадобится все, что у меня есть.

Сможет ли он в таком состоянии вступить в схватку с королем? Дарий и его маленькая армия волшебниц и так уже превосходили нас силой; и, может быть, у них уже стремительно рос запас свежесобранных сердец.

Мысли кружили, как мышь. Корнелий свернулся и походил на кляксу, и только по горячечному урчанию было ясно, что ему все еще больно.

Я чувствовала себя беспомощной: только я в этой карете и осталась невредимой — и была не в состоянии помочь другим. Ускорить бег лошадей я тоже не могла. Ах, как бы мне хотелось обладать силой Сильвестра, чтобы погонять их — пусть бы неслись еще бешенее, — но я могла только сидеть и надеяться, что мы поспеем в деревню вовремя.

Я, сама того не желая, то погружалась в беспокойный сон, то выныривала из него, словно кто-то зубами вылавливал яблоки из кадушки. Я не хотела, не могла позволить себе уснуть, но мое тело было со мной не согласно.

Проснувшись, я первым дело схватила запястье Сильвестра, чтобы ощутить биение пульса; потом я проделала то же с Милли. Не знаю, что за сердца король вставлял своим «детям» после того, как извлекал настоящие, но у обоих они бились сильно и ровно.

Милли так и не очнулась. Сильвестр тоже в основном спал, мелко дыша ртом. Время от времени его дыхание затихало, и я пугалась, что волшебник умер, пока я дремала. Когда я пощупала ему пульс, наверное, в двадцатый раз, он проснулся, взял меня за руку и мягко сказал:

— Фосс, со мной все в порядке.

— Откуда ты знаешь?

Не отпуская моей руки, Сильвестр прижал обе ладони — свою и мою — к моей груди, в которой стремительно стучало то, что осталось от сердца.

— Сильное, как всегда, — сказал волшебник.

— При чем тут оно? — прошептала я.

— Я привязан к тебе так же крепко, как ты ко мне. Ни я, ни мои сестры, кажется, так до конца и не поняли, что такое волшебная сила сердец, хоть мы ею и пользуемся. Вряд ли даже отец понимает ее до конца.

— О чем ты? — спросила я.

— Мы смотрели на сердца как на урожай. Когда берешь то, что принадлежит тебе по праву, — так крестьянин выкапывает картошку из земли. Мы полагали, что от этого страдают те, у кого забирают сердца, а на нас, волшебных делателей, это никак не действует. Но мы ошибались. Сбор сердец не похож на жатву. Срывая сердце, мы оставляем на его месте частицу себя. Мне кажется, поэтому страдающие сердечной болью и остаются в живых — пока волшебная сила не иссякнет.

— Но волшебницы забирают сотни сердец, кусочек за кусочком, — напомнила я.

— Да, и сами лишаются себя, кусочек за кусочком. Эта мена дает им силу, но она же и высасывает из них что-то. Какое-то… человеческое естество. С тобой я почувствовал, как оно возвращается. Ты способна сопротивляться магии, она действует на тебя медленнее, поэтому, пока заклятие в силе, я все теснее переплетаюсь с тобой.

Я ничего не понимала.

— И что это значит?

— Могу только догадываться. Сомневаюсь, чтобы еще какие-нибудь волшебники и люди оставались вместе так же долго, как мы с тобой. Но я уверен: пока ты сильна и здорова, ты и меня поддерживаешь.

— Мне как-то не хочется проверять, верна твоя теория или нет. Мне просто хочется, чтобы мы оба как можно дольше оставались в живых. Точнее, мы вчетвером.

— Мы крепче, чем кажемся, — сказал Сильвестр.

Разговор, видимо, утомил его: голова запрокинулась, рот снова приоткрылся — так человек невольно проваливается в целительный сон. Но даже впав в дремоту, волшебник продолжал крепко держать меня за руку.

Я не спала и все думала, думала. У меня в голове начал зарождаться собственный план — он наверняка не понравился бы Корнелию с Сильвестром, но, может быть, мог бы спасти нас и остановить разрушительные действия короля… без того, чтобы пустить в ход печать, которая убьет Сильвестра вместе с его родственниками. В число которых теперь входила и Милли. Если трансформация зашла далеко, заклинание убьет и ее.

Королю нужно мое сердце, чтобы остановить разложение. Даже после того, как он варварски опустошит королевство и соберет запас свежих сердец, я все равно буду нужна ему. Свежие сердца поразит разложение, насланное из Другого королевства, поразит так же, как прежние, а у меня, возможно, ключ к исцелению этих сердец.

Если я предложу себя в обмен на то, чтобы король прекратил сбор урожая — хотя бы на время, — то смогу прикинуть, как уйти из-под его власти потом. Я знала, что сил у меня хватит: в последние недели я не раз доказывала себе, что способна на многое. Па, Сильвестр, Корнелий, а теперь и Милли — вот за кого я тревожилась.

Мы прибыли в нашу деревню под утро, когда небо уже начало сереть. Она казалась такой же неестественно обезлюдевшей, как и столица. В обычное время в деревне вроде нашей — окруженной полями, населенной теми, кому надо рано браться за дневные труды, — уже кипела бы жизнь.

Я надеялась, что улицы как вымерли потому, что деревенские попрятались в лесу, а не по другой, более зловещей причине. Больше всего я надеялась, что с Па все в порядке. До этого я едва позволяла себе думать о нем, но теперь на меня разом нахлынули и любовь к отцу, и страх за него.

Я оглядела своих спутников. Милли, конечно, еще спала; вокруг губ залегла тревожная бледная голубизна, но при виде того, как еле заметно поднимается и опадает ее грудь, я понимала, что девочка жива.

Корнелий проснулся и потянулся. Движения были немного скованными, но в остальном кот, кажется, приходил в себя.

Я толкнула Сильвестра, который спал так же крепко, как Милли. Сначала меня накрыл страх — вдруг он не проснется? — но волшебник наконец открыл глаза, хотя, кажется, это далось ему с большим трудом.

— Мы приехали, — мягко сказала я.

С минуту его глаза оставались рассеянными, затуманенными сном, но вот взгляд обрел ясность и твердое выражение: Сильвестр вспомнил, где мы. И что нам предстоит.

— Надеюсь, деревенские отсиживаются в лесу, — сказал он, повторяя мои мысли.

— Думаешь, они там в безопасности?

— Нет. Но это немного задержит отца.

Копыта лошадей громко, оловянно цокали по булыжникам. Завернув за угол, за которым открывалась деревенская площадь, мы сразу поняли, что зря надеялись.

Площадь была запружена людьми, стоявшими неестественно тихо и неподвижно, с побелевшими губами. Толпу окружали нарядные экипажи волшебных делателей, за которыми зловещим переменчивым задником мерцала пелена изжелта-серого тумана.

Тщательностью постановки сцена походила на театральное представление. Мне показалось, что все и задумывалось как представление, декорации для нашей последней встречи с королем, которую замыслил и поставил он лично.

Похоже, его величество точно знал, когда мы явимся. Мы уже оказались в невыгодном положении, к тому же от меня не укрылась ирония того, что противостояние с королем будет происходить в том самом месте, где я впервые увидела Сильвестра.

— Все это неважно, — тихо сказал волшебник, заметив тревогу на моем лице. — Мы же знали, что встретимся с ним. Если он и ждет нас, это ничего не меняет. И помни: он хочет захватить тебя живой. Ты нужна ему.

— Спасибо, ты меня успокоил.

Я узнала знакомых односельчан, были в толпе и незнакомые, но Па я не могла разглядеть, сколько ни щурилась. Людей явно или околдовали, или уже сорвали: у всех был стеклянный, апатичный — рабский — взгляд.

Однако я заподозрила, что король не трогал их, дожидаясь нашего прибытия, чтобы проще было вить из нас веревки. Наверное, мне стоило благодарить судьбу за то, что я еще для чего-то нужна королю, но при мысли о том, что ко мне снова потянутся эти старческие руки, я покрылась гусиной кожей.

Пока наша карета подъезжала и останавливалась, из экипажей начали одна за другой выходить волшебницы. Их строй ослеплял. Первое впечатление — Красота с заглавной буквы; Красота, повторенная одиннадцатикратно. Несравненная Красота.

Хотелось опустить глаза. В присутствии волшебниц я чувствовала себя ничтожеством. А еще я знала, что ради такой красоты ничего не стоит бросить прежнюю жизнь и последовать за ней, на гибель.

Последняя и самая роскошная карета, конечно, содержала в себе короля Дария. С полдюжины лакеев, суетясь, бросились открывать дверь и помогать ему спуститься по ступенькам. Должна признать, что его величество в короне и мантии являл собой величественную фигуру, несмотря на все свое безобразие.

Король мерзко улыбнулся. Но хуже, чем ряд волшебниц, от которых рябило в глазах, хуже его дряблой фигуры в лилово-коричневой мантии, в которой он как две капли воды походил на покойника, были тележки, прицепленные к каждой карете.

В этих пышно украшенных тележках — волшебные делатели не упускали случая налепить на что-нибудь блесток и завитушек, — стояли банки, полные золотистой консервирующей жидкости — и сердец.

Ну и звуки они, должно быть, производили по дороге: позванивали друг о друга банки, плескалась жидкость, заставляя сердца со шлепающим звуком биться о стекло. Меня замутило.

Сильвестр был бледнее обычного; сейчас его запросто можно было нарисовать тушью. Корнелий вытянулся на сиденье на задних лапах, опершись передними в подоконник; он пристально смотрел на происходящее, и шерсть у него на спине топорщилась, как щетина щетки.

— Корнелий, оставайся здесь и присматривай за Милли, — велела я. — Если понадобится, можешь незаметно выскользнуть. Вряд ли король про тебя знает.

— Посмотрим, — хмуро ответил кот.

Выйдя из кареты, мы смогли ближе рассмотреть всех, кто собрался на площади. А собралась здесь вся моя деревня, за исключением одного-единственного человека.

Здесь были сотни людей — зачарованных и вытащенных из домов на сбор урожая; уставшие с дороги, пыльные, они еле держались на ногах. И все мы стояли когда-то на этой площади, восхищаясь экипажами волшебниц — красивым диковинкам, которые отвлекали нас от повседневности. Мы сознавали опасность, но лишь ощущали от этого приятный трепет, не более.

Я вообразила, как людская очередь змеится до самой столицы — очередь из несчастных, которые не в состоянии были выдерживать неестественную скорость, с какой путешествовали волшебницы, но которые все-таки чувствовали непреодолимое желание последовать за ними, поспевать за этими тележками с их позванивающим грузом из банок и их отвратительным содержимым.

— Сильвестр! — воскликнул король, и звук его голоса разнесся неестественно далеко.

Король, кажется, совсем не удивился, увидев нас. Я разглядела, как уголки его губ приподнялись в улыбке.

Толпа оставалась неподвижной и молчаливой. Сердце у меня колотилось где-то в горле. Сильвестр взял меня за руку, и мы вместе двинулись к собранию.

Никогда еще он не выглядел столь величественно: волосы темными волнами падали на белый лоб, неестественно светлые серо-голубые глаза сияли. Волшебные делатели все до единого казались актерами на сцене, а мы, остальные, были просто зрителями, которым повезло попасть на представление. И только я знала, что Сильвестр стиснул зубы от боли.

— Здравствуй, отец, — ответил он таким же неестественно громким голосом.

Наверное, его было слышно в каждом углу деревни. Мы подошли достаточно близко, чтобы нас было видно всем, и остановились.

— Умно придумано — усыпить нас всех, — сказал король. — Не знал, что ты на такое способен.

— Ты никогда не понимал моей силы, — ответил Сильвестр.

— Это верно. В ней нет и не было постоянства. Не то, что у твоих сестер.

— Поэтому ты всегда предпочитал их.

— Предпочитал? Нет. Я, дурак, всегда хотел иметь сына, несмотря на нелюбовь к моему собственному отцу. Сколько у меня было неудачных попыток! И ты, моя последняя надежда, оказался одной из них. К счастью, эта неприятная задача легко решается.

— Это, наверное, потому, что ты убил собственного отца, — без выражения сказал волшебник. — Отсюда все твои трудности с сыновьями.

— Думаешь, меня мучают угрызения совести? — с улыбкой спросил король.

Сильвестр пожал плечами:

— Не исключено.

— Ах да, да. Значит, они там все еще гневаются по этому поводу?

— По-моему, гораздо больший гнев у них вызывают твои ежегодные вторжения в их королевство.

— Значит, тебе все известно о днях моей юности, — сказал король. — Тебе и твоей служаночке. И вы, вооружившись этим знанием, явились сюда, чтобы… чтобы что, собственно?

— Чтобы остановить тебя.

— Ты и правда думаешь, что я сотворил бы дитя, способное одолеть меня? Я создал тебя. Я точно знаю, на что ты способен.

— Нет, не знаешь. Это тебя во мне всегда и пугало. Я и теперь вижу твой страх.

— Пугало? — Король оскалился. — У тебя и правда очень странные фантазии, Сильвестр. Кстати, о фантазиях. Мне нужна эта девица, чтобы пресечь разложение. Ты ведь тоже этого хочешь, разве не так?

— Что? Нет, не так.

— Ты меня удивляешь. Я думал, твоя новая, склонная к самопожертвованию натура увидит благо в том, чтобы отдать служаночку, — и тем спасти тысячи людей. Перестанут гнить сердца, и нам больше не понадобится собирать урожай.

— Нет.

— Может быть, это поможет?

Король сделал знак одному из лакеев. Тот открыл дверь королевского экипажа и выволок оттуда Па. Я невольно подалась вперед, но Сильвестр удержал меня. У Па были связаны руки, но, кажется, он остался невредимым. Отец попытался улыбнуться мне, и остатки моего сердца сжались.

— Отпустите его! — закричала я.

— С удовольствием, — ответил король. — Меняю отца на дочь. Честная сделка. Точнее, на дочь я меняю отца и всех этих прекрасных людей. То есть сделка еще выгоднее, хотя такие, как эта девица, редкость.

— Отец, — сказал Сильвестр, — ты не можешь сорвать всех этих людей, не можешь забрать Фосс. Может быть, и хорошо, что сердца поражены гниением. Пора искать другой способ.

Король фыркнул:

— Ты пришел в возраст всего несколько месяцев назад. Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю. Тебе не нужна волшебная сила сердец. Теперь я это знаю.

— Чтобы коровы доились, а куры неслись? Нет, не нужна. Она нужна для вещей посерьезнее. Как ты думаешь, долго ли продержится это королевство, если не защищать его границы волшебной силой? Если не сдерживать вражескую армию?

— Единственная вражеская армия здесь — это вы сами, — тихо ответил Сильвестр.

— Это они вам так сказали? А тебе не кажется, что они просто зарятся на наши богатства? Наше благополучие? Наши поля колосятся, наши стада становятся тучными под моей защитой, все в королевстве счастливы и процветают. Сто лет оно не видело ни войн, ни голода. Младенцы рождаются крепкими и здоровыми.

— Не все.

— И по чьей же милости? — спросил король. — Всякая беда, которая приходит в наше королевство, приходит извне. До того, как сердца начали гнить, мы собирали урожай умеренно. Щепотку там, щепотку здесь. Мы очень редко забирали сердца целиком. Малая жертва. А в сборе, что происходит сейчас, надо винить только твоих приятелей из Другого королевства.

— Даже если вы брали понемногу, это все равно неправильно, — сказал Сильвестр. — Это я тоже узнал.

— У тебя очень смутное понятие о силе сердец — и о том, на что я способен, имея ее в своем распоряжении.

— Тебе все равно, счастливы ли твои подданные, живут ли они в мире. Все, чего тебе хочется, — это присвоить силу их сердец и расширять свое королевство до бесконечности. Тебе хочется больше, больше. И еще больше. — Сильвестр покачал головой.

— Опять-таки, что в этом такого? Что с того, что мне от моих подданных нужны только их сердца? Большинство из них проживет всю жизнь нетронутыми. Они никогда не узнают о мире, который лежит за пределами королевства.

— Они словно скот.

— Может быть. — Король пожал плечами. — Но если скот всем доволен…

Я оглядела собравшуюся толпу, зачарованную, оцепеневшую. Матери семейств, зеленщики, аптекари, врачи, трактирщики, служанки, законники, дети, крестьяне, рабочие, пьяницы, школьные учителя, кузнецы, красотки, дурнушки.

Я вдруг ощутила такую ненависть к королю, что словно сама стала волшебницей, способной изничтожить и превратить в горстку пепла кого угодно.

— Камилла, — обратился король к одной из волшебниц, и даже в разгар этого ужаса я подумала: «Разумеется, ее должны звать Камиллой». — Покажи нам, сколь мы милосердны. Покажи им, что они не умрут. Надо просто отдать нечто малое, очень малое, в обмен на мир и процветание. Покажи.

Волшебница выбрала, подумать только, Арона. Арона Жабье Вино. Сколько раз я воображала, как отомщу человеку, который унизил меня. Но такого я ему никогда не желала.

Стоило волшебнице улыбнуться Арону, как он сам двинулся к ней, как во сне; я понимала, что он испытывает. Когда он приблизился, Камилла позволила себе по-сестрински погладить его по щеке и взъерошить волосы, и он качнулся от этих прикосновений.

Потом, на глазах у всей деревни, она сунула руку Арону в грудь. Он выгнулся назад, голова запрокинулась, рот открылся — болвану и положено ходить раскрыв рот, — а ноги словно зависли над землей. Потом волшебница отпустила его, и Арон рухнул на землю, но ненадолго. Он тут же поднялся, взгляд стал оцепенелым, мертвым. Камилла вытянула руку, демонстрируя толпе ярко-красное блестящее сердце, а потом опустила его в банку, висевшую у нее на поясе.

— Видели? — спросил король. — Никто не умер.

После этого жуткого представления никто, кажется, не обратил внимания на его слова. Арона опустошили, обрекли на смерть. По толпе прошла физически ощутимая волна страха, хотя люди и были под властью чар. Никто из деревенских еще не видел, чтобы сердце извлекали целиком.

— Ты даже не представляешь, сколько времени мне пришлось изучать предмет, сколько опытов провести, — непринужденно продолжил король. — Начал я, конечно, с животных. Мелких животных. Потом, совершенствуясь, обрел могущество, о котором мой отец не мог даже мечтать.

— Тогда твоя волшебная сила против моей волшебной силы, — с вызовом сказал Сильвестр. — Без сердец.

— С чего это я должен соглашаться? Мы ведь не в сказке.

Сильвестр сделал было внезапное движение, словно желая запустить в отца шаровой молнией, но пошатнулся. Он начал слабеть, и я подхватила его, не обращая внимания на привкус волшебства в воздухе и запах раскаленного металла, который всегда появлялся там, где происходило что-то магическое. Глаза Сильвестра утратили неестественный светлый блеск и потускнели до обычного серо-голубого.

— Прости, — сказал волшебник, тяжело опираясь на меня.

— Тебе не за что просить прощения, — сказала я. — Ты пытался.

Сильвестр поднял взгляд на отца, который так и стоял, подняв руки.

— Отпусти Па! — закричала я хриплым от ненависти голосом. — Ладно, забирай мое сердце. Я сама тебе его отдам. Отпусти Па и не убивай Сильвестра.

— Фосс… — запротестовал волшебник, но даже слова давались ему с трудом.

— Сначала отпусти его, — потребовала я.

— С удовольствием. — Король сделал движение запястьем, и веревки, связывавшие руки Па, исчезли — на это я и надеялась.

Он бросился к нам, видя, как я сгибаюсь под тяжестью волшебника, и обхватил Сильвестра за плечи. Мы оба были настолько ниже его, что даже в этот трудный момент я не могла не думать, как смешно мы выглядим, — два колышка, подпирающие иву.

Король снова повернулся к дочерям и оживленно потер руки, как человек, радующийся тому, что завершил тяжелую работу.

— Ну же, — сказал он мне через плечо. — У нас сделка.

— Дайте хоть попрощаться, — огрызнулась я. — Одна минута погоды не сделает.

Сильвестр отпустил меня и, слегка пошатываясь, распрямился. Па положил ему руку на плечо, чтобы поддержать.

— Давай попробуем, должен же найтись какой-то способ, — настойчиво зашептал он.

Сильвестр покачал головой:

— У меня совсем нет сил. Простите меня. Даже если бы я и мог застать его врасплох и сразится с ним… У меня осталась всего горсть сердец, да и те полугнилые. А у него сердца почти половины королевства. Глупо надеяться, но мы должны были попытаться. Без хорошего сердца я не могущественнее какой-нибудь гадалки, которая предсказывает будущее.

Я крепко зажмурилась. Несмотря на растерзанное сердце, боль и усталость, я прошла через два королевства, убила волшебную делательницу, как напомнил Корнелий, завоевала сердце волшебника. Я и не думала, что на такое способна… И все-таки в последний решающий момент всех этих подвигов оказалось недостаточно.

— Сильвестр, — умоляюще сказала я, — мы обязаны попытаться. Ну пожалуйста. Всего один раз. Употреби все сердца, которые у нас есть. Раньше нам ведь удавалось невозможное.

— У меня не осталось сил.

— Нет, остались! — резко сказала я и схватила его за руки. — Ты говорил, что между нами есть мощная связь. Используй ее. Пусти в ход все, что у нас еще есть. Мы должны сделать хоть одну попытку.

Волшебник посмотрел на меня своими странными светлыми глазами и кивнул.

— Что вы там затеяли? — спросил король, но было поздно.

Сильвестр уже начал творить заклинание. Оно плющом обвилось вокруг нас. Я почувствовала, как сила всех сердец, которые мы забрали, раскалялась во мне, обжигая вены. Я взглянула на Сильвестра, и он ответил мне обычным взглядом холодных светлых глаз.

— Я… Я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Он с улыбкой потянулся ко мне, обнял, и я ощутила, как магия, извиваясь, стала перетекать из меня в него. Все, что тянуло и дергало, используя оставшиеся в моем несчастном сердце силы, повернуло вспять и устремилось назад, к волшебнику. Я попыталась вцепиться в этот поток, как цепляются в выскальзывающую из пальцев веревку, но он изогнулся и вырвался у меня из рук.

— Сильвестр! Нет! — Мы так не договаривались. — Что ты делаешь?

— Мы не должны существовать, Фосс. Ни один из нас. А ты — должна.

Слова замерли у меня на губах. Я никогда еще не видела, чтобы глаза Сильвестра были раскрыты так широко и так потемнели.

Он страстно поцеловал меня, и «прощай» прозвучало в каждой секунде этого поцелуя. Когда Сильвестр отстранился, я увидела, что он сжимает что-то в кулаке. Сначала я решила, что это одна из его волшебных игрушек, но предмет был слишком маленьким.

Меня охватил ужас. Я сунула руку в карман, чтобы нащупать печать, знакомые гладкие округлости, резную поверхность. Ее не было.

— Идиот! — взвыла я.

Сильвестр улыбнулся широкой, надрывающей душу улыбкой — улыбнулся мне и только мне.

— Я слышал, о чем вы говорили с Уточной Ведьмой. Я знаю, что это за печать. И знаю, что должен сделать.

— Нет! Нет, я не собиралась ее распечатывать! Сильвестр! Не смей!

— Я знал, что ты никогда ее не распечатаешь. Поэтому сделаю это сам.

Мы стояли совсем рядом. Сильвестр взглянул на меня, и я, как во время нашей первой встречи, ощутила, как его взгляд пронзает меня, словно шип, и раскрывает, как цветок.

Я понимала, что опоздала. Он нашептал печати свою волю, и началось ее ужасное неумолимое действие. Волшебная сила Уточной Ведьмы била жестко и безотказно. Воздух вокруг нас сжался, небо почернело, как синяк. Возмездие Другого королевства обрушилось со всей мощью.

Люди, сколько их ни было, пригнулись, как початки кукурузы. Король пошатнулся; на его лице застыла гримаса гнева и удивления.

Сильвестр чуть парил над землей, плащ вздымался вокруг него, а на раскрытой ладони расцветала черной розой печать, заключая всех нас в кольцо губительного волшебства.

Я должна была испытывать ужас, но чувствовала только, как нарастала досада из-за его нелепого желания пожертвовать собой.

Она ширилась во мне, переплетаясь с любовью, и наведенной заклятием, и настоящей, и, в свою

очередь, сплеталась с волшебной силой печати и соб-

ственной необузданной, непредсказуемой силой Сильвестра. Мы снова оказались связаны, еще крепче прежнего.

Я тоже понемногу воспаряла над землей; наконец я смогла взглянуть на его идеальное лицо и изумленные глаза.

— Фосс?.. Что ты…

На этот раз уже я поцеловала волшебника, вложив в поцелуй смесь мощи, гнева и желания, одновременно чувствуя, как заклинание Другого королевства начало вытягивать из него силы, разрушать изнутри.

«Живи, дурак, живи», — бешено думала я. У меня получилось. У меня должно было получиться. Я его не отпущу. Наконец Сильвестр ответил мне поцелуем, и я почувствовала, что он улыбается. Когда наши губы разъединилась, я оторвала взгляд от волшебника и посмотрела вниз. Заклятие Другого королевства совершало свою опустошительную работу над волшебными делателями.

Сестры Сильвестра одна за другой падали на камни, будто костяшки прелестного домино, и оставались лежать, прекрасно бледные и растрепанные. Наведенный королем ядовитый туман сдуло, как какой-нибудь легкий, безобидный одуванчик.

Король согнулся пополам и смешно, как марионетка, задергался. Он хотел распрямиться, но тут же тяжело рухнул на землю, словно его прихлопнула громадная ладонь.

Я представила себе, как где-то в королевстве съеживается огромное Хранилище, полное сердец, или, может быть, плесень пожирает оставшиеся экземпляры: опадают последние защитные заклинания, наложенные королем. Я надеялась, что ядовитый туман тает, мало-помалу открывая наши границы и возвращая нас в большой мир, отпуская на свободу все заключенные в нем души.

Похоже, печать действовала как чары, и никто, кроме нас с Сильвестром, — и Па — не знал, что происходит. Мы снова опустились на землю; магические силы разматывались вокруг нас, и ветер уносил их обрывки, как листья с деревьев.

Я чуть не рассмеялась от облегчения и ждала, что волшебник рассмеется вместе со мной, но в тот же миг поняла, что он умер: его губы, прижатые к моим, застыли и стали безжизненными, восковыми. Он вдруг осел на землю. Па бросился к нему, а я ощутила, как заклятие волшебника развеялось, — на этот раз навсегда, только без тех радости и легкости, которые я испытала в лесу Уточной Ведьмы. Сильвестр сделал это — благородный, бесивший меня нелепый дурак, — обменял собственное сердце на остатки моего.

Осадок, оставшийся от заклинания, обжег меня, как приступ лихорадки. Я уже подумала, что обделаюсь, но все прошло, оставив после себя слабость и пустоту.

Я была свободна — но не чувствовала себя свободной.

— Сильвестр, скотина такая! — заорала я — или попыталась заорать, глотку саднило.

Тут, заглушая мой хриплый срывающийся голос, кто-то крикнул:

— Они умерли! Они все умерли!

Толпа, освободившись от чар, ринулась вперед, обтекая нас с Па, стоявших на коленях у тела Сильвестра, словно мы были камнем в бурном потоке.

Люди не обращали внимания на короля, который в смерти казался еще более ссохшимся и бледным — он скрючился, как кукурузный початок, оставленный на солнце. Все бросились к телам женщин.

Когда рассеялись последние чары, мои односельчане кинулись прикасаться к гладким щекам волшебниц, закрывать веки их все еще сиявших глаз. Они играли с шелковистыми волосами, текучими, как вода; опасливо щупали тонкую материю одежд, благоговейно притихнув при виде лифов и юбок, которые стоили больше, чем вся наша деревня, вместе взятая.

Я видела, как люди стаскивали кольца с мертвых пальцев, как отрезали пряди волос и отрывали лоскутья дорогой ткани. В их прикосновениях чувствовалось странное преклонение — и жадное, голодное, невыносимое желание завладеть красотой, безжизненно простершейся перед ними.

В движениях людей чувствовалось и горе, и я его понимала. Красивое всегда жаль, когда оно умирает, каким бы опасным оно ни было при жизни.

Но мое горе было особым, личным: умер мой собственный драгоценный волшебник. Я, рыча по-собачьи, заслонила Сильвестра ото всех, кто желал бы потыкать его пальцем, как тыкали его сестер. Па, как в детстве, погладил меня по голове своей большой рукой.

— Так лучше, солнышко, — сказал он. — Без них мир так или иначе пойдет на поправку, даже если придется немного тяжело.

Я поняла, что Корнелий сидел у меня на плече, только когда он стал слизывать слезы с моих щек. Кот неистово, исступленно терся мне о шею, утешая по мере своих кошачьих сил. Я потянулась погладить его.

— Соболезную тебе, Фосс, — сказал Корнелий.

— Так ты разговариваешь! — Я ощутила удивление и радость. Если заклятие Дома все еще держится, то…

— Да. Но он умер, Фосс. Мне очень жаль. Смотри — и кареты еще здесь, и лошади. Похоже, некоторые чары держатся, хотя те, кто их навел, умерли.

Увяла даже слабая надежда.

— А Милли? — хрипло спросила я.

— Жива. Спит, но жива. Наверное, она еще не успела превратиться в одну из них.

Слабое утешение, но я ухватилась и за такое, иначе горе поглотило бы меня окончательно.

Мало-помалу толпа рассеялась. Я потеряла счет времени, но прошло, наверное, больше часа, прежде чем ушли последние зеваки, бросив тела волшебных делателей лежать, где лежали.

Завтра начнутся разговоры и суета, но сегодняшний день выдался таким странным и настолько изменил наш мир, что большинство односельчан, казалось мне, засядут по гостиным, глядя в пространство, может быть, с чашкой успокаивающего чая в руках.

Деревня казалась посеревшей. Я смотрела, как родители Арона с заплаканными лицами помогли ему подняться и увели домой. Так, значит, Арону выпала сомнительная честь стать последним, кого сорвали.

Ах, если бы мы успели спасти сотни других, кого король успел сорвать в этот день. Если бы люди знали, чем нам пришлось пожертвовать. Я знала, что односельчане, ставшие свидетелями произошедшего, пережили потрясение и теперь радуются, что остались живы.

Наше королевство преобразилось, стало свободным, но его ждет хаос. Нас ждут смятение и взаимные упреки, и иные будут обращены ко мне. Мне придется говорить, говорить, пока меня не затошнит от объяснений.

Мне не хотелось столкнуться со всем этим в одиночку.

Пошел дождь.

— Фосс… — сказал Па, трогая меня за плечо.

Я знала, что дома он неохотно оставит меня один на один с моим горем. Знала, что разожжет огонь, поставит чайник и примется жарить что-нибудь на плите, благо хорошие обрезки у нас не переводились.

Я была к этому не готова. Я еще не готова была начать следующую главу своей жизни.

— Иди домой, Па, — сказала я. — Я тебя нагоню. Сядь в карету, отвези Милли домой. Пусть поспит в моей кровати.

— Фосс…

— И ты иди, Корнелий. Со мной все в порядке. Честное слово. Мне просто надо несколько минут побыть одной… с ним. Пока не уберут тело.

— Хорошо, — согласился Па. — Я скоро вернусь с тележкой. Похороним его как подобает. — Он оглядел кареты и прицепы, полные банок. — И этих тоже придется похоронить. Более или менее прилично.

Я проводила взглядом Па, ковылявшего домой с Корнелием на руках, и снова уставилась на тело Сильвестра.

Он не изменился. Я долго смотрела на него. Не знаю, сколько прошло времени. Дождь превратился в морось, капли, казалось, висели в воздухе. Дождевой туман окутывал мои плечи, как шаль. Он успокаивал.

Мы с волшебником были привязаны друг к другу не одну неделю, теснее, чем влюбленные. Кто еще мог сказать, что отдал любимому свое сердце, — отдал в буквальном смысле? Часть моего сердца жила в Сильвестре и каким-то образом изменила его. А он изменил меня.

Спустя какое-то время — час, наверное, хотя мне трудно было понять, сколько времени прошло, — Корнелий прибрел назад, пробираясь через мокрую траву и брезгливо отряхивая каждую лапу. Усевшись у моих ног, он принялся умываться — бессмысленное занятие под моросящим дождем.

— Домой пойдешь? — спросил он наконец.

— Потом. Сейчас я думаю.

— Мне кажется, ему не стоило этого делать.

— Он был очень храбрым.

— Ты тоже, — заметил маленький кот.

— Знаю. — Я вздохнула. — Да что толку.

Какое-то время мы оба не отрываясь смотрели на тело волшебника. На долю секунды мне показалось, что грудь у него поднялась и опала, но мне это лишь показалось — в воздухе мерцала морось.

— Ну, я домой, — сказал Корнелий. — С тобой тут ничего не случится?

— Ничего. Я скоро.

Он лизнул мне запястье — крохотный шершавый знак любви — и потрусил назад к дому. Я снова перевела взгляд на Сильвестра. Мне казалось, что какая-то часть меня умерла вместе с ним. Часть моего сердца лежала передо мной, ожидая погребения, а другая еще раньше рассыпалась в прах. Что же осталось?

Мысли вздувались в голове таким тонким пузырем, что я боялась всматриваться в него, опасаясь, что он лопнет. Пусть уплывает и где-нибудь осядет. В пузыре послышался вопросительный шепот: «Если мое сердце слилось с его сердцем, если наша связь изменила его так же, как меня, если мы, по его словам, сплелись, смешались друг с другом… Может, в нем осталось достаточно человеческого и оно оживит его?»

Да, теперь волшебные делатели уничтожены, и сотворенная королем часть Сильвестра уничтожена тоже. Но это не значит, что уничтожен он весь, целиком.

Я положила ладонь Сильвестру на грудь. Ощутила хрупкость моего бедного, обескровленного, рассеченного надвое сердца, раздробленного у меня в груди, в слишком глубокой для слез темноте. Что ж, мое сердце разбито, и носить мне его до конца моих дней. Если только…

Руку кольнуло, она стала горячей. Кожа Сильвестра под моей ладонью начала нагреваться, но он так и лежал неподвижно, и сердце не билось в ответ на мои прикосновения.

Припомнив, как несколько недель назад сама рассказывала ему, что в старых сказках поцелуй разрушает чары, я наклонилась и прижалась влажными от дождя губами к его губам. Они были такими теплыми и мягкими, что защемило сердце, но Сильвестр оставался неподвижным. Бездыханным.

— Оживай, черт тебя возьми! Оживай! — заорала я ему в лицо.

Вонзив ногти в землю, я вырвала несколько пучков травы и швырнула земляные комки, насколько хватило сил. Потом я снова осела — ноги в луже, глаза закрыты испачканными в земле руками. Я плакала так, что сопли текли не хуже слез. Ну и вид у меня, наверное, был.

И Сильвестр пошевелился.

И открыл глаза.

— Фосс, — сказал он.

Во мне в ту минуту не было ни капли романтического — мокрая, рот разинут, как у лягушки. Я утирала нос рукавом, но волшебник смотрел на меня так, будто я зажигала звезды. Он сел и причесал волосы пятерней.

Мне с трудом верилось, что он и правда вернулся. Кожа порозовела, и — может, мне это показалось? — лицо слегка потеряло в своем совершенстве. Оно оставалось прекрасным, но больше не было нечеловечески красивым.

Все сверхъестественное ушло. Нос был кривоват, как будто его много лет назад сломали и он неправильно сросся. На носу и щеках россыпь веснушек, которые я прежде не замечала, а ведь заклинание заставило меня запомнить его лицо в подробностях.

Сильвестр поднес ладони к лицу и стал рассматривать их.

— Ты живой, — глупо сказала я.

— Похоже на то. — Он повернул руки и изучил их с тыльной стороны. — Я… чувствую себя по-другому.

— Ты и выглядишь по-другому, — сказала я.

Сильвестр взял меня за руку, и даже кожа его показалась мне больше похожей на человеческую — теплая и слегка влажная.

— Они умерли? — спросил он.

— Да. Все получилось. — Я до боли широко улыбалась.

— Милли?

— Жива. У нас все получилось. Она невредима.

— Ты все еще во власти заклятия? — спросил Сильвестр.

— Нет. — На всякий случай я произвела быструю внутреннюю ревизию. — Нет. Оно как будто исчезло, когда ты… умер. Или что там с тобой произошло. Исчезло и не вернулось.

— И это значит…

Не договорив, Сильвестр неуверенно наклонился ко мне. Я придвинулась и поцеловала его. От него пахло дождем и простым человеческим потом, а еще он был горячее, чем прежде.

Когда мы оторвались друг от друга, Сильвестр улыбнулся мне. Передний зуб кривоват. Передо мной теперь сидел не волшебник — а просто…

— Сильвестр, — сказала я.

— Сколько времени я… спал?

Вспомнив его поступок, я изо всех сил ударила его по руке.

— Зачем ты это сделал? Мог бы сказать мне.

Он с удивлением схватился за руку, по которой я его ударила, — будто никогда прежде не чувствовал боли.

— Я не мог тебе ничего сказать. Ты бы тогда не позволила мне сделать то, что надо было сделать.

— Дурак ты, дурак. Без меня все равно бы не получилось.

— Да, теперь понимаю.

— Ты умер.

Я сердито уставилась на него и снова заплакала. Потом я почувствовала на плечах теплые ладони. Сильвестр привлек меня к себе.

Как хорошо, что он здесь, что я могу на него злиться. Сильвестр дал мне выплакаться и подождал, пока я самым неромантичным образом высморкалась.

— Каким теперь станет мир? — спросил он.

— Главное — это будет мир без короля, — сказала я. — Если только ты после смерти отца не захочешь сам стать королем. Хотя не знаю, одобрят ли люди, если у власти окажется еще один волшебный делатель.

— Я не хочу быть королем, — поспешно сказал Сильвестр. — К тому же я теперь вряд ли волшебный делатель.

Я увидела в луже знакомый силуэт. К нам направлялся Па с Корнелием на плече.

— Давай лучше скажем ему, что как ты ни старался — все равно остался жив, — предложила я.

— И что ты навеки со мной.

— Похоже на то, — согласилась я.

Сильвестр улыбнулся и снова поцеловал меня, и наш поцелуй длился долго.

***

Как и говорил Корнелий, многие заклинания не рассыпались после смерти волшебных делателей, которые их наложили, — так же как и картина не исчезает после смерти написавшего ее художника.

Преграда, сотворенная королем, все еще мерцает вокруг нашего королевства, но, оставшись без постоянной подпитки из сердец, она начала понемногу рассеиваться и исчезать. И каждый раз вместе с очередным слоем освобождается еще несколько томившихся в ней душ.

Настанет день, когда все они окажутся на свободе и уплывут туда, куда намеревались отправиться до того, как король поймал их в свою волшебную паутину. Меня утешает мысль о том, что Дэв, Колин и прочие Зацепленные наконец обретут покой.

Вскоре после смерти короля мы сумели передать новости Уточной Ведьме и жителям Другого королевства. А теперь, когда туман начал рассеиваться, дальние родственники хоть и через сто лет, но смогли наконец воссоединиться.

Может быть, два королевства снова станут одним еще при моей жизни. Я до сих пор испытываю некоторую неприязнь к Уточной Ведьме: она использовала Зацепленных — и меня — в своих интересах, но понимаю, почему она это делала.

Я обещала навестить ее. Пусть объяснит, что значит быть людьми вроде нас и как моя исключительная способность сопротивляться волшебству поможет нам, пока мы строим свою жизнь заново.

Урожаи стали не такими обильными, скот перестал радовать нас неизменным здоровьем, а ведь это изобилие и завело нас под власть волшебниц, но мы неплохо справлялись.

Дети рождались в основном здоровыми, но не все; иногда, очень редко, мать или ребенок умирали во время родов, и мы принимали эти трагедии. С тех пор как наше королевство вернулось к прежнему порядку вещей, я не слышала ни слова насчет того, что кто-то уродился неправильным или был проклят.

Милли живет с нами. Мы еще не знаем ее способностей, поскольку ее перерождение в волшебницу так и не завершилось, но не пристаем к ней с вопросами.

Она плохо помнит прежнюю жизнь — и слава богу. Сейчас Милли очень занята важными детскими делами. Живет она в доме с Па, в моей старой комнате. Милли — отрада его дней, однако Па то и дело намекает, что в будущем детишек станет побольше, и при этом подмигивает Сильвестру, заставляя меня краснеть.

Корнелий не утратил способности говорить и пользуется ею часто и громко. Когда ему дают рыбу, он все еще мяукает, как обычный кот, но в остальное время считает, что издавать обычные кошачьи звуки — ниже его достоинства. Корнелий гордится тем, как хорошо владеет человеческим языком: он говорит на нем почти без акцента.

Они с Па отлично поладили и часто дремлют вместе в кресле у камина: мурлыканье и храп смешиваются в одно громкое довольное урчание.

Я теперь все чаще работаю в лавке — Па поседел и сгорбился, — но и улыбаюсь я теперь чаще, чем прежде, и односельчане учтиво приседают передо мной и приподнимают шляпы, как перед благородной дамой, несмотря на мой фартук в кровавых пятнах и чепец на голове.

Сильвестр довольно долго отказывался опробовать свои силы, но наконец обнаружил, что все еще способен творить игрушки из огня и света. Он забавляет ими деревенских ребят, но это все, что он делает волшебного. И магия, кажется, понемногу возвращается в наше королевство, но уже настоящая, радостная.

Кое-какие младенцы уже подросли и обнаруживают способности к чародейству. Поначалу это бесконечно пугало их родителей, но вскоре все привыкли. Как выяснилось, мы поразительно быстро приспосабливаемся.

Банки с сердцами, которые успел собрать король, мы храним в большом сарае за нашим домом. Мы день и ночь ищем способ вернуть их прежним владельцам, в каком бы углу королевства они ни жили.

Каждый день к нам приезжают один или двое Зацепленных. После того ужасного дня, когда король явился за урожаем, о Зацепленных в деревне узнали все. Мои односельчане добры к этим людям и готовы предоставить им стол и кров, сколько понадобится.

Сильвестр придумал и соорудил нечто вроде маятника, содержащего частицу сердца, а еще измыслил заклинание, которое позволяет частице сердца отыскать прежнего владельца; получилось нечто вроде перерождения волшебных делателей, только наоборот. Этот маятник позволяет Зацепленным оставаться живыми и здоровыми, пока мы пытаемся найти средство излечить их.

Что касается нас с Сильвестром, то мы просыпаемся в новой комнате, которую Па пристроил на задах дома, за лавкой. В конце каждого дня мы падаем в путаницу жестких простынь, а Корнелий посапывает у нас в ногах.

Я смотрю на протянувшуюся передо мной в будущее дорогу, и она больше не кажется мне обезображенной, изрытой бесплодием и пустотой одиночества.

Напротив, моя жизнь лежит передо мной, богатая, сложная, как жизнь любой женщины и даже еще прекраснее, потому что теперь я знаю, на что способна и чего стою. Мне довелось пережить такое, что ничто в будущем меня уже не устрашит.

И настанет, может быть, день, когда я встану перед священником с корзинкой кукурузы и луговых цветов в руке и произнесу священные слова. И дети наши будут взрослеть, слушая сказки о прекрасных женщинах, которые срывали сердца, как яблоки, и обманом увозили их. Но это будут всего лишь сказки. Бояться их не стоит.