Тенгиз

ГЛАВА 21 «Чёрная королева на белых простынях»

Пентхаус пуст. Город за панорамными окнами спит. Только мы — и бесконечный вид на Петербург, который выглядит маленьким и неважным из этой высоты.

Виктория стоит спиной ко мне, прижимаясь лбом к холодному стеклу. На ней чёрный кашемировый джемпер, который облегает её идеально — узкие плечи, тонкая талия, бёдра, которые диктуют правила любой комнаты.

— Ты пришёл, — говорит, не поворачиваясь.

— Я пришёл.

— Потому что тебе скучно с ней?

Она говорит о Диане. Диана уже стёрта из моей жизни, вычеркнута из графика, забыта. Или нет — просто отодвинута достаточно далеко, чтобы не видеть.

— Потому что мне интересно, как выглядит истина без масок.

Она медленно разворачивается. Её чёрные глаза отражают город позади меня и меня самого одновременно — две реальности сливаются в её взгляде. Это опасно. Это возбуждающе.

Подходит. Каждый шаг рассчитан. Ни одного лишнего движения. Охотница, которая знает, что её жертва не будет убегать. Рука поднимается — холодные пальцы касаются моей груди сквозь ткань рубашки. Я чувствую её ногти даже сквозь ткань. Красные. Острые. Как когти.

— Раздевайся.

Не просьба. Приказ. Её голос тает, становится медовым, когда она приказывает. Как яд в сладком напитке.

Снимаю пальто. Каждое движение — её внимание. Она не смотрит восхищённо, как другие женщины. Смотрит оценивающе. Как охотник изучает добычу перед выстрелом.

Рубашка. Пуговица за пуговицей. Её глаза следят за каждым открытым сантиметром кожи.

— Тело сильное, — говорит. — Но разум его предаёт. Сомнения в каждой мышце. Жаль.

— Я не сомневаюсь.

— Ещё нет. — Улыбка хищная. — Но будешь.

Целует. И это не нежность. Это захват. Язык требует покорности, не просит её. Зубы прикусывают мою нижнюю губу. Вкус металла — её кровь или моя, неважно. На войне нет побеждённых и победителей, есть только раненые.

Отстраняется. Дышит так же ровно, как и раньше. В ней нет беспорядка эмоций.

— Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз, — низкий голос режет воздух. — Я никогда не говорю красивых слов. Я не люблю. Я не верна. Я не обещаю завтра. Я беру то, что хочу, когда это мне нужно, и отдаю ровно столько, сколько выгодно. Если ты не можешь жить с этим...

— То что?

— То иди. Дверь там. — Указывает на выход, но её глаза никуда не отворачиваются от моего лица. Она знает, что я не уйду.

И я не ухожу.

Спальня. Вся в чёрных и белых тонах. Кровать размером с остров, накрытая чёрным шёлком. Холодная. Идеальная. Как сама Виктория.

Она раздевается. Не стриптиз. Не попытка соблазнить. Просто раздевается, как если бы была одна. Джемпер. Стройные плечи. Грудь совершенная — не огромная, пропорциональная, соски тёмные, твёрдые даже без касания. Юбка падает. Ноги длинные, мышцы видны идеально. Белье чёрное, дорогое, но простое — кружево, которое едва скрывает то, что под ним.

Ложится спиной на край кровати. Волосы распущены по белой подушке, чёрные пряди контрастируют с тканью. Мышцы напряжены.

— Я не люблю предисловия, — её голос низкий, хриплый. — Ни поцелуи в лоб. Ни нежность. Ни "всё хорошо, малышка". Я хочу, чтобы ты был грубым. Реальным. Если ты не можешь дать мне это...

Но я уже целую её. Не нежно. Зубы на коже шеи. Под челюстью, где кровь стучит в венах. Она издаёт звук — не стон, не крик. Рык хищника, который почувствовал угрозу и угроза одновременно возбуждает.

Руки её хватают мою спину. Ногти впиваются, царапают. Красные полосы расцветают на коже. Метки. Доказательство того, что это происходит на самом деле.

— Больше, — требует. Не просит. Требует.

Целую грудь. Кусаю. Не мягко. Так, чтобы оставить отпечатки зубов. Она выгибается дугой, прекрасная и опасная одновременно. Все мышцы напрягаются в волне удовольствия и боли.

Язык скользит вниз. По животу. Каждая мышца напрягается под поцелуем. Её дыхание становится рывистым. Впервые видишь её потерю контроля — секунда, когда королева становится просто женщиной.

Между её бёдер горячо. Влажно. Противоречие её ледяной природе. Раздвигаю ноги пальцами — медленно, давая ей секунду, чтобы она передумала. Но она не передумает. Это не её.

— Не целуй, — командует, хватая мою голову обеими руками и направляя её. — Кусай. Сильнее.

Её требование звучит как приказ в зале переговоров, но здесь, в её спальне, это звучит как молитва.

Делаю то, что она просит. Мой язык находит нужные места, давит, требует. Её бёдра поднимаются навстречу. Стоны становятся громче, теряют контроль, звучат как боль.

— Да, именно так, — выдыхает. — Не переставай. Никогда не переставай.

Её руки в моих волосах, держат, направляют, требуют. Каждое движение языка вызывает реакцию. Я изучаю её как карту неизведённой страны. Каждая кривая. Каждая чувствительная точка. Каждый звук, который она издаёт.

Её ноги дрожат. Спазмы начинаются глубоко, волнами, которые я чувствую, как землетрясение.

— Стоп.

Останавливаюсь мгновенно. Поднимаюсь. Смотрю в её лицо. Она дышит тяжело, волосы прилипли к груди и лицу. Глаза блестят.

Встаёт. Движения резкие, почти агрессивные. Подходит к тумбочке. Открывает. Достаёт ремень.

Кожаный. Чёрный. Широкий. Её рука держит его как оружие.

— Я хочу чувствовать боль, — говорит, и в её голосе нет сомнений. — Не ранения. Боль. Которая напоминает, что я живая. Что я способна чувствовать. Что под этой броней всё ещё есть кровь.

Встаёт на колени на кровать. Спиной ко мне. Движения медленные, уверенные. Волосы собирает в тугой пучок. Спина идеально прямая. Обнажённая. Уязвимая и в то же время вызывающая.

— Не сдерживайся, — говорит. — Я ненавижу жалость.

Поднимаю ремень. Взмах. Звук воздуха, рассекаемого кожей. Удар по лопаткам.

Она издаёт звук. Не боли. Звук высвобождения. Того, что копилось месяцы. Годы. На её спине белеет красная полоса.

— Ещё, — требует.

Ещё раз. Мышцы спины краснеют. Она раскачивается в ритме ударов, стоны становятся громче, переходят в крики.

— Сильнее.

Бью сильнее. Каждый удар оставляет отпечаток. Она трясётся — не от боли, я знаю, что это не от боли. От того, что наконец может позволить себе потерять контроль. От того, что кто-то достаточно смел, чтобы дать ей то, что она просила.

Бросаю ремень. Целую красную спину. Каждый штрих. Каждый удар, оставивший след. Моё дыхание горячее на её коже.

Она разворачивается, хватает мою голову обеими руками. Целует дико. Язык требует. Зубы острые.

— Я хочу, чтобы ты был со мной таким же диким. Никакой нежности. Никаких игр. Никаких красивых слов. Только сила. Только правда.

Толкаю на кровать. Спиной. Встаю над ней. Смотрю вниз. Волосы растрёпаны. Губы припухшие от укусов. Глаза горят чёрным огнём.

— Ты уверена?

— Я никогда не сомневаюсь.

Вхожу глубоко. Без предисловий. Без подготовки. Грубо, как она и просила. Она стонет. Руки хватают мои плечи. Ногти впиваются в кожу.

Ритм жёсткий. Быстрый. Нет нежности. Есть только желание и власть. Её попытка контролировать, моя попытка доминировать. Война двух тел.

— Да, — выдыхает в мой рот. — Именно так. Не думай. Просто бери.

Беру. Каждое движение — заявление. Каждый толчок — борьба за верховенство. Её ноги обвиваются вокруг моей спины. Пытается придавить. Я сопротивляюсь. Держусь. Контролирую угол. Глубину.

Её дыхание становится рывистым. Спазмы начинаются где-то глубоко внутри, волнами, которые я чувствую.

— Смотри на меня, — требую. Как она требовала раньше.

Смотрит. В её глазах шок. Потому что впервые кто-то берёт без разрешения. Впервые она не королева в этой кровати. Впервые кто-то сильнее её.

Целую её. Не нежно. Твёрдо. Отмечая территорию. Ритм ускоряется. Она откидывает голову. Шея открыта. Вены видны. Кусаю. Она кричит. Настоящий крик. Не лицемерный. Настоящий оргазм.

Её тело содрогается. Спазмирует вокруг меня. Спина выгибается. Её ногти оставляют следы на моей спине.

— Да, да, да, — шепчет, и это звучит как молитва.

Удерживаю глубоко. Чувствую каждое сокращение. Каждый спазм. Каждую волну удовольствия, которая проходит через её тело.

Потом отпускаю. Откатываюсь в сторону. Дышу тяжело. Она лежит не двигаясь. Груди вздымаются от дыхания. Волосы прилипли к её телу.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Насыщенное.

Встаёт первой. Как всегда. Уходит в ванную, не оглядываясь. Я слышу звук воды. Знаю, что она моет мой запах. Её привычка после. Возвращение в нормальность. Восстановление брони.

Возвращается через пять минут. На ней чёрный шёлковый халат. Волосы собраны в пучок. Маска королевы вернулась.

Садится у окна. Смотрит на город внизу, на людей, которые маленькие и ничтожные с этой высоты.

— Нормально? — спрашивает. Вопрос без заботы. Просто проверка. Как если бы интересовала её механика, а не человечность.

— Да.

Кивает. Молча.

— Завтра встреча с инвесторами. Ты придёшь?

— Да.

— Хорошо.

Молчание. Потом:

— Можешь идти.

Просто. Как приказ. Как если бы я уже ушёл.

Одеваюсь. Рубашка. Пальто. Она не провожает. Не целует. Не говорит красивых слов. Просто сидит и смотрит на город, как если бы меня здесь никогда не было.

У двери оборачиваюсь.

— Виктория.

Не поворачивается. Только ждёт.

— Спасибо.

— За что?

— За правду. За то, что не лгала. За то, что позволила мне выбрать ад вместо неба.

Улыбка появляется на её лице. Холодная. Довольная. Победная.

— Ад — это выбор слабых. Ты не слабый. Ты просто наконец понял, что рай — это скука.

Лифт вниз. На лице красные отметины от её ногтей. На спине — полосы от ремня. На теле — отпечатки её требований, её правды.

Когда двери лифта закрываются, я вижу своё отражение. Другой человек смотрит назад. Не спасённый. Не исцелённый. Просто живой.

И это пугает больше всего.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

P.S.

Тенгиз выбрал путь без спасения.

С королевой, которая не предлагает прощения.

С женщиной, которая честнее о своих желаниях, чем о чувствах.

Это не любовь.

Это не даже партнёрство.

Это война двух сильных людей.

И обоим это нравится.

Или обоих это разрушит.

Вопрос только — когда.