Убита светом, рождена тьмой

Глава 44

Someone to Stay – Vancouver Sleep Clinic

Нам всем нужен кто-то, кто останется

Рука, сжатая в кулак, застывает перед деревянной дверью, не двигаясь дальше. Я стою около пяти минут перед домом бывшего друга детства, не находя в себе уверенности постучать.

В моей голове это казалось легче. Прийти к ним спустя три года и сделать вид, что ничего не изменилось и спокойно принять тот факт, что теперь я прихожу совсем одна в гости, без родителей.

Это тяжело. Их отсутствие в моей жизни всё ещё отдается сильнейшей болью, и я не думаю, что это когда-то изменится.

Я прикладываю кулак к двери, решаясь все-таки постучать, но рука падает в пустое пространство, когда меня встречает радостное лицо тети Клариссы.

– О, Боже, как я рада тебя видеть, дорогая! – не успеваю среагировать и даже ответить взаимностью, когда женщина налетает на меня с объятиями, почти снося с ног.

Капли чего-то мокрого касаются моей шеи, и, судя по её дрожащим плечам, это слезы.

Я закусываю губу, удерживая на месте собственные, наконец, обнимая маму Джонатана в ответ.

– Я тоже рада вас видеть, тетя Кларисса, – мой голос слегка дрожит, когда стараюсь со всех сил не заплакать.

Дядя Фрэнк появляется в дверном проеме, улыбаясь мне своей широкой улыбкой. Джонатан совсем не похож на отца, он вылитая копия своей родной матери. Те же светлые кудрявые волосы, зеленые глаза и мягкая улыбка.

– Ты её задушишь, Кларисса, – с ворчанием произносит Фрэнк, оттягивая от меня жену, занимая её место и тоже крепко обнимая меня.

Вот он действительно может задушить меня.

– Ты просто хотел занять моё место, Фрэнк, – с упреком, но яркой улыбкой, говорит Кларисса.

Я не думала, что у меня будет возможность ещё раз ощутить в Чикаго себя как дома, ведь меня больше никто здесь не удерживал.

Но сейчас? Я не знаю, как откажусь от этого, если придется. Мне давно не было так легко и хорошо на душе, но страх, что это всё может закончиться в одно мгновение резко и жестоко, преследует меня. Наверное, это никогда не изменится из-за травм, которые не прорабатываю, а только накапливаю.

– Может, вы оба, наконец, позволите ей войти? – голос Джонатана пугает меня своей внезапностью, из-за чего дергаюсь в объятиях Фрэнка.

Он всегда появляется вот так внезапно, как и исчезает. В детстве мы играли в прятки, и я всегда проигрывала, ведь Джонатан был великолепен в этой игре.

Тихий, хитрый, незаметный.

– Наш сын прав, – смеясь, соглашается Кларисса, отходя от двери. – Отпусти, Ребекку, дорогой, и дай ей пройти в дом.

Я с улыбкой вхожу, окунаясь в ностальгию. Дом маленький, но каждый уголок пропитан уютом, стены заполнены детскими фотографиями Джонатана. Широкий диван с кучей подушек и вязаных игрушек ручной работы Клариссы стоит перед камином. На полках выстроены в ряд ароматические свечи, наполняющие пространство запахом ванили.

Если сравнивать с моей квартирой, в которой царит беспорядок и вечная темнота, то это место кажется раем.

– Проходи на кухню, дорогая, – голос звучи позади, и меня подталкивают вперед мягкой рукой в спину. – Ужин стынет.

На кухне меня встречает забитый стол из различных блюд. Салаты, запеченная картошка, индейка посередине стола.

– Присаживайся, – меня обгоняет дядя Фрэнк, выдвигая стул.

Джонатан садится рядом, мягко улыбаясь, касается моей руки и нежно сжимает её, ведь мы даже не успели обняться на входе.

Все занимают свои места, и тетя Кларисса сразу же начинает накладывать мне огромное количество еды. Если бы у меня было даже два желудка, они всё равно не уместили бы все содержимое этой тарелки.

– Тетя Кларисса, не хочу вас обидеть, но это слишком много. Я не съем столько, – женщина только отмахивается от меня, ставя передо мной тарелку, и начинает накладывать сыну.

– Бесполезно говорить ей это, она всё равно сделает, как пожелает, – ласковый шепот достигает моих ушей, вызывая улыбку.

Одно слово – мама. Любящие мамы всегда стремятся накормить своих детей до отвала. Грудь сжимается от нахлынувших воспоминаний прошлого с моей семьей.

Иногда чувствую сожаление, что получила в этой жизни идеальных родителей. Возможно, кто-то бы поспорил со мной, доказывая, что нет ничего идеального в этом мире. Но они были.

Родители – самая идеальная часть моей жизни. Их потеря была для меня равносильна смерти. Может быть, если бы они не были столь прекрасны, мне было бы не так больно их отпускать. И было бы лучше, если бы у них не было дочери, которая привела их к ранней гибели. Но я не могу ничего изменить.

– Рассказывай нам всё, дорогая, как жизнь, как твоя учеба.

Вот и пошли вопросы, которые ненавижу, ведь мне приходится врать и очень много.

– Давайте сперва начнете вы, уверена, у вас тоже достаточно всего изменилось, а я пока буду наслаждаться едой тети Клариссы, – с улыбкой предлагаю, откусывая половину картофеля.

Вся семья с видимым напряжением переглядывается, видимо у них действительно многое изменилось и, возможно, не в лучшую сторону, судя по взглядам.

– Ты права, дорогая, у нас многое изменилось. Фрэнк теперь работает таксистом, а я так и осталась домохозяйкой.

Смена работы поражает меня, и брови взлетают вверх, я не могу в это поверить. Дядя Фрэнк дорожил своей профессией футболиста и званием тренера, работа для него была отдушиной и одним из самых счастливых моментов жизни. Он горел этим делом, любил его со всей пылкостью и никогда не собирался бросать.

– Почему? Что случилось? – с явной тревогой спрашиваю, зарабатывая в ответ грустные взгляды.

– Фрэнк попал в серьезную аварию, повредив ногу, теперь спорт для него закрыт.

Мое сердце болит за дядю Фрэнка. Я видела с какой гордостью он обучал мальчиков в командах. Боюсь представить, какие трудности мужчине приносит осознание, что он больше не сможет научить детей футболу, что он больше никогда не покажет трюков, которые приводили детей к победе.

– Мне очень жаль, что такое произошло с вами, дядя Фрэнк. Но уверена, что у вас хватит сил выдержать это испытание, и вы вернетесь в роль тренера без ущерба для своей ноги. Помните, главное – вера, – хочу встать и заключить дядю в объятия. Но мне также не хочется, чтобы он думал, что я жалею его.

Жалость со стороны людей в подобных ситуациях – самая ужасная вещь. Когда человек ждет поддержки, наставлений, ему дают жалость, говоря какой он бедный и несчастный теперь. Это не то, что люди хотят слышать. В них нужно вселять веру в лучшее, а не подбивать на путь самоуничтожения.

– Спасибо, дорогая, – с натянутой улыбкой отвечает мужчина, поднимая свой бокал с красным вином. – Предлагаю выпить тогда за веру!

Все поднимают вверх бокалы с алкоголем, кроме меня, я всё ещё держусь подальше от спиртного. В моем стакане апельсиновый сок, что вызвало удивленный взгляд у Джонатана.

Звук бокалов закрепляет наш тост, и грустная атмосфера уходит на задний план.

– Сухой закон? – поднимая одну густую бровь, спрашивает друг детства.

Я киваю в ответ, не забывая подмигнуть. Сухой закон важен, без него бы упала в руки смерти намного раньше монстров, так и не закончив свою месть.

– Расскажи нам лучше о своих успехах в Нью-Йорке, – просит Кларисса, наверняка в её голове самые светлые представления, но моя жизнь за все эти три года только сейчас начала напоминать нормальную, хоть и отдалённо.

Всё, что было в Нью-Йорке, объято тьмой, болью, морем алкоголя, кошмарами и желанием убивать, таким яростным, что я держалась из последних сил.

Но я не говорю ничего из этого вслух, подавая им горячую ложь на блюдце, которую рассказывала Джонатану.

– Я закончила юридический университет, и мне предложили контракт в одной фирме для долгосрочной работы, поэтому я не задержусь в Чикаго.

На последнем моем предложение её улыбка слабеет. Кларисса всегда была для меня второй мамой, как и мой отец считал Джонатана родным.

– Ты ведь никогда не думала поступать на этот факультет, тебя всегда привлекала режиссура, почему ты передумала?

Не передумала. Я отказалась от всего, что напоминало прошлую жизнь. Было слишком больно брать в руки камеру и снимать счастливых людей, создавать их воспоминания, когда собственные больше не были досягаемы на тот момент. Не хотела придумывать сюжеты, не хотела окунаться в иллюзию другой жизни, которая и так сильно манила меня, чтобы забыть обо всем случившимся ужасе. Я научилась смотреть правде в глаза.

– Это просто больше не привлекает меня, люди меняются со временем и их интересы тоже, так и произошло у меня.

Кларисса качает головой, не веря в мою ложь.

– Это не было просто интересом, ты горела этой профессией, дорогая.

Сглатываю, отводя от женщины свой взгляд, чтобы она не прочла большего. Тётя Кларисса слишком хорошо знает меня, чтобы купиться на эту ложь, как и её сын. И она ведет себя сейчас как моя мать, а это невыносимо больно и больше того, что я в силах вынести.

– Оставь эту тему, мама, – встревает в разговор Джонатан, сжимая мою руку под столом. – Это выбор Ребекки, и мы не будем его осуждать.

Я хочу обнять друга прямо сейчас. Обнять за то, что спасает меня в этой ситуации, зная, как тяжело мне говорить обо всем, что связано с прошлым.

– Да, это так, – с грустным видом признает мама Джонатана, опуская взгляд на свою тарелку. – Прости, иногда я говорю лишнего.

– Не извиняйтесь, всё в порядке, – желая окончательно избавиться от этого неловкого момента, моя рука тянется под стол за подарками, которые принесла с собой. – У меня есть для вас подарки.

Все удивленно уставились на меня, когда я достала три подарочных пакета, которые они даже не заметили, впуская меня в дом, слишком взбудораженные моим присутствием.

– Это вам тётя Кларисса, – протягиваю розовый пакет, и она наклоняется в мою сторону, чтобы поцеловать в щеку.

Её глаза светятся радостью, когда женщина достает нити для вязания. Мне не приходило в голову подарка лучше, ведь это единственная вещь, на которой Кларисса помешана, и пряжа всегда будет нужна ей.

– Спасибо, она прекрасна, – женщина ещё раз целует меня в щеку, оставляя след розовой помады.

– Это вам, дядя Фрэнк, но не только вам, но и для компании, если быть точнее.

Дядя Фрэнк округляет свои темно-карие глаза при виде билетов на игру его любимой футбольной команды в синем подарочном пакете. Я приобрела три билета, чтобы мужчина не шел один, а позвал с собой друзей либо семью. Знаю, что будет тяжело находиться там. Но Фрэнк не должен забывать о любимом деле, я не желаю ему того же, что произошло и со мной. Не желаю, чтобы он сдался и оставил футбол позади.

Люди зачастую думают, что всё потеряно, не пытаясь попробовать ещё раз и ещё много раз, пока не достигнут желаемого. Возможно, травма Фрэнка сейчас действительно не позволяет, но кто сказал, что её невозможно вылечить?

Всё возможно, благодаря желанию и стремлению к цели. Благодаря искренней любви к тому, что действительно приносит тебе счастье.

– Тебе не стоит нас так баловать, – хриплым голосом произносит Фрэнк, вставая с места, чтобы заключить меня в объятия.

– Я не видела вас долгих три года, думаю, могу всех немного побаловать.

Мужчина отпускает меня, целуя в щеку напоследок.

– Теперь твоя очередь, Джонатан, – друг осторожно забирает зеленый пакет с моих рук.

Джонатан достает пистолет, и его родители удивленно вскрикивают, на что я только улыбаюсь.

Он всегда его хотел. Джонатан меткий, и любит любые предметы, которые позволяют ему попадать в цель.

– Это травматический, он не убьет никого этим пистолетом, – быстро говорю, пытаясь унять их панику.

Но Джонатан странно смотрит на пистолет, словно он грязный. Я вижу отвращение на его лице.

– Я думала, тебе понравится, ты ведь любишь подобные вещи, которые помогают тебе попадать в твои мишени на заднем дворе, – неуверенно произношу, расстраиваясь из-за выбора подарка.

Джонатан меняется в лице по щелчку пальцев, обнимая меня и улыбаясь. Так искренне, что я почти верю.

– Спасибо, мне понравилось, я просто был слегка удивлен, – он врет, ему не понравилось.

Видимо, не только я решила оставить любимые занятия в прошлом.

Но что заставило Джонатана?

Друг больше не делился со мной ничем личным, и я не могу винить в его этом, ведь первая отстранилась я.

– У нас тоже есть подарки для тебя, – после этих слов тётя Кларисса быстро исчезает, но также быстро появляется обратно с коробкой в руках.

Моя грудь наполняется теплом, в последнее время меня балуют подарками.

– Держи, – принимаю коробку, кладя её на колени.

Снимаю крышку, сплетённую из бамбука, удивляясь содержимому. Три вязаных свитера голубого, красного и черного цвета. Свечи, такие же, которые стоят на их полках и пару кассет.

– Кассеты от меня, и прошу тебя просмотреть их в свой день рождения, не раньше, – друг детства протягивает мне мизинец, как делали мы раньше, когда давали друг другу обещания. – Обещаешь?

– Обещаю, – сплетаю свой мизинец с его, укрепляя клятву.

– Спасибо, это очень ценно для меня.

– И тебе спасибо, твой визит был важен, и ты так же ценна для нас. Дверь нашего дома всегда открыта. Помни, мы любим тебя, и ты всегда была для нас больше, чем просто подругой Джонатана.

Влага подступает к глазам. Знаю, что была для них семьей и мои родители тоже. Они были их единственными лучшими друзьями.

– Я знаю, всегда знала. Простите, что так исчезла и не связывалась с вами, – мой голос дрожит, выдавая подступающие слезы.

– Как ты справляешься с их потерей? Нам всем очень тяжело, но помни, что мы рядом. Мы будем тебе семьей, если нужно.

Мягкий голос тёти Клариссы желает поддержать, но оказывает совершенно противоположное действие. Не нужно было вообще меня спрашивать о родителях, эта та тема, которая под запретом. Я не могу просто сесть и обсуждать с людьми мои чувства по этому поводу, это слишком больно, слишком разрушительно. И мне не нужна их замена, мне не нужна новая семья только для того, чтобы забыть родителей, этого никогда не произойдет.

Мне нужно уйти, пока моя уродливая сторона не вылезла наружу, и не начала пускать яд только для того, чтобы никто не увидел скрытой боли.

Не могу их ранить из-за того, что мне всё ещё больно и тяжело говорить о родителях.

– Все хорошо, я справляюсь, – смотрю на свой телефон, собираясь разыграть целую сцену, чтобы сбежать. – Простите, совсем забыла, мне нужно ехать в другое место.

Я встаю из-за стола, натянуто улыбаясь. Все тоже встают, желая меня проводить, их лица стали отчаянными после моих слов, но я не могу им дать большего. Я могу говорить с ними обо всем, но не о родителях.

Джонатан кладет мне руку на спину, провожая так до двери. Мы все останавливаемся возле неё, застывая в неловком молчании.

– Спасибо вам за ужин, за подарки, всё было прекрасно, – обнимаю каждого, после чего открываю дверь на улицу, следуя к машине.

– И тебе спасибо, дорогая, – говорят в один голос Фрэнк и Кларисса, я поворачиваюсь к ним, махая на прощание рукой с натянутой улыбкой.

– Они бы гордились тобой.

Я игнорирую последние слова Клариссы, поворачиваясь ко всем спиной, и быстрым шагом направляюсь к машине.

Они бы не гордилось мной. Не гордились бы тьмой, в которую добровольно окунаюсь, не гордились бы, узнав жестокие мысли в моей голове.

Я не та дочь, которой можно гордиться. Я – причина их смерти.

Но определенно не повод для гордости.

Сжимаю руль руками, стараясь контролировать негативные эмоции внутри, смешанные с болью. Я должна успокоиться. Должна взять себя в руки либо темнота захватит сознание.

Внезапно маленькая птичка врезается в переднее окно, заставляя затормозить. Она не останавливается, продолжая лететь дальше, не ударив себя смертельно, и я облегченно вздыхаю.

А вот и очередной знак от родителей, который спас меня сейчас.

Я заметила, что мне часто на пути встречаются птицы, когда думаю о родителях.

“Что вы хотели мне сказать этим?” – мысленно обращаюсь наверх, желая услышать их голос, чего не происходит.

И никогда больше не произойдет.