В плену

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кара

Джип грохочет по разбитой дороге, его металлическое брюхо дребезжит и скрежещет, подбрасывая мое тело на жестком полу как тряпичную куклу, лишенную воли. Напротив, на скамейке, неподвижно, как изваяние, сидит солдат — его лицо скрыто в тени каски, но я чувствую на себе тяжесть его бесстрастного, лишенного всякой мысли взгляда. Пистолет на его коленях — не просто оружие, это продолжение этого взгляда, черное, холодное, бездушное отверстие ствола, направленное прямо в центр моего существа, обещающее мгновенное, неоспоримое решение. Вместо того чтобы смотреть в эту тьму, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании — пытаюсь вдохнуть и выдохнуть размеренно, загнать в ритм бешеный стук сердца, который отдается в висках ударами молота, пытаюсь контролировать дрожь, сжимающую внутренности в ледяной комок. Пытаюсь контролировать себя. Потому что мне чертовски, до тошноты, до полного оцепенения, страшно.

Я знаю, куда они меня везут. Знаю так же точно, как знаю узор трещин на потолке своей старой комнаты.

Легко было строить из себя крутую, язвить и бросать дерзкие фразы, сидя у нелегального, дымного костра в компании таких же беглецов, обмениваться байками и с показным безразличием рассуждать, что Патруль не способен придумать для меня ничего хуже того, что уже проделал со мной мой дорогой отец. Это был ритуал, бравада, необходимая ложь, которая согревала лучше огня. Но в тишине, в одиночестве рваного спального мешка, насквозь пропахшего страхом и сыростью, все менялось. Фантомные тени сгущались, шепча на ухо не обнадеживающие сплетни, а холодную правду. Уже несколько недель я просыпалась в холодном поту от кошмаров, живописующих именно этот момент — плен, беспомощность, конец пути. И теперь, когда кошмар стал явью, реальность ощущается не менее сюрреалистично и липко. В ушах стучит кровь, ее медленный, гулкий ритм заглушает все прочие звуки. В горле стоит едкий привкус желчи и невысказанных слов.

Я делаю еще один глубокий, дрожащий вдох. Я могу это сделать. Я должна сохранять самообладание, должна думать не о настоящем, а о том, что будет потом, после того как двери захлопнутся. Потому что пункт назначения мне известен — Йокогама. Не город, не порт, а тюрьма. Крепость из бетона и колючей проволоки, выросшая на отравленной почве страха.

Дорога тянется мучительно долго, а последние километры пролегают по такой ухабистой местности, что меня швыряет о металлические борта, и каждый удар отдается новой волной боли в уже помятом теле. Но всему приходит конец. Двигатель рычит на последнем издыхании и затихает. Грохот сменяется оглушительной, звенящей тишиной. Я ступаю на землю, чувствую под тонкими подошвами ботинок хруст гравия — звук, окончательный, как щелчок затвора. Когда распахивается дверь, слепящий белый свет прожекторов врывается внутрь, разрезая полумрак джипа. Мы во внутреннем дворе, замкнутом со всех сторон высокими стенами, увенчанными колючкой; со всех сторон бьют лучи, превращая ночь в искусственный, беспросветный день. Откуда-то еще исходит неровный, живой свет факелов — их подносят ближе, выжигая сетчатку, выявляя каждую морщинку страха на моем лице.

Воздух неподвижен и тяжёл. В нем нет запаха пыли или машинного масла — только резкая, соленая пронзительность морской воды, витающая над всем этим местом, как призрак свободы, которой здесь не будет никогда.

— Выходи, — говорит солдат. Его голос плоский, лишенный интонаций, как голос автомата.

Мое сердце все еще бешено колотится где-то в горле, но дыхание, тренированное годами сдерживания слез и криков, постепенно подчиняется воле. Я должна понять, с чем имею дело. Должна оценить, насколько эти люди жестоки, насколько далеко они готовы зайти, если я ослушаюсь. Информация — единственное оружие, которое у меня сейчас осталось. Поэтому я не двигаюсь. Остаюсь сидеть на холодном полу, спиной прижавшись к металлическому борту. Я не собираюсь вскакивать и танцевать под их проклятую дудку. Начинай так, как хочешь продолжать. Как я говорила остальным у того костра — Патруль не может сделать со мной ничего хуже, чем мой дорогой пап…

Движение солдата на скамейке стремительно, как удар змеи. Я едва успеваю моргнуть, как его рука в грубой перчатке впивается в мое предплечье. Он дергает с такой силой, что сустав хрустит, и я срываюсь с места, теряя равновесие; следующий толчок отправляет меня вперед, за пределы джипа. Я падаю лицом в холодную, вязкую грязь, руки, скованные наручниками, болезненно заламываются за спиной. Земля въедается в кожу щекой, ее запах — гнили, металла и отчаяния — заполняет ноздри.

Подняться без помощи рук гораздо сложнее, чем кажется. Но я делала это раньше. В боксерском зале, после особенно жесткого спарринга, когда все тело горело, а в глазах стоял туман. Я напрягаю мышцы кора, упираюсь коленом, с трудом, нелепо перекатываюсь на бок, а затем, рывком, отталкиваясь плечом и бедром, встаю на ноги. Грязь стекает с моего лица.

Я смотрю на солдат. Тот, что швырнул меня, теперь стоит рядом, его глаза, узкие и блестящие, сверлят меня взглядом, полным такого немого презрения, будто я только что плюнула в его тарелку с ужином. Я отвожу взгляд. Смотрю в землю, на свои грязные ботинки. Под эту мелодию не станцуешь, но свою шкуру поберечь можно. В этом человеке сквозит нечто нестабильное, опасное, и я не собираюсь быть спичкой, которая подожжет этот заряд.

С чем же я столкнулся? Со слишком многим. Чертовски, неподъемно многим, и от этого осознания дыхание снова сбивается, сжимая легкие.

Но настоящее головокружение, тошнотворный удар под дых, настигает меня только тогда, когда я вижу, кто ждет меня у ворот самой тюрьмы.

Ник

Я снова в одиночной камере.

Прошло два месяца с тех пор, как меня бросили в эту бетонную коробку, и я все еще не придумал, как ее покинуть навсегда. Никто не лезет ко мне с расспросами после той истории, когда я, черт возьми, размазал по стене того болтливого придурка, который считал себя вправе наседать на меня с самого моего прибытия — у нас с ним были свои, старые счеты. Остальные заключенные держатся на почтительном расстоянии, пара самых трусливых даже прижимается к стене, едва завидев меня в коридоре, и меня это чертовски устраивает. Может, позже я смогу использовать этот страх, чтобы заставить кого-то помочь мне с планом побега, ха-ха…

Солдаты, в отличие от зеков, от меня не шарахаются. Они придираются ко мне, кажется, каждую минуту каждого дерьмового дня, выискивая реальные и, что чаще, вымышленные проступки. Начало каждого дня ознаменовано разносом за то, что я не застелил кровать в соответствии с их идиотскими, выверенными до миллиметра правилами; затем следует наказание за остановку во время утренней физической подготовки — я в неплохой форме, но гребаные отжимания в ледяной полумрак шести утра выбивают из колеи кого угодно; далее — драка в коридоре по пути в столовую, хотя я просто обменялся взглядами с не тем человеком; проявление «угрюмости» на обязательном психологическом занятии; намеренное невыполнение заданий; еще одна драка, на этот раз в комнате отдыха, где меня спровоцировали; неповиновение, выраженное в тоне голоса; наглость во взгляде.

А потом был выход за пределы территории после отбоя. Это было серьезно. Этим занялся сам полковник. Здоровенный, краснолицый ублюдок избил меня, пока двое его приспешников держали, а потом бросил в карцер, предварительно удостоверившись, что его медик зашил мне рассеченную бровь — нельзя, чтобы заключенный истекал кровью насмерть, это неэстетично. К счастью для меня, полковник так и не узнал истинную причину моего ночного променада — я искал слабые места, слепые зоны, любую возможность для побега. Узнай он об этом — получил бы вдвое больше. А мог и просто исчезнуть, как те несчастные, о которых все говорят вполголоса по углам, словно в дешевом тюремном боевике.

Выбраться отсюда — задача номер один. Задача номер два? Отомстить. Предателям, которые подставили меня и сдали сюда. И тем, кто своим предательством заставил меня бежать, что в итоге и привело меня в эту яму. Кровь будет пролита. Я сделаю так, чтобы она хлынула рекой.

###

КАРЦЕР — это не камера, а каменный мешок. Крошечное пространство, где даже мыслям тесно. Маленькое зарешеченное окошко под самым потолком пропускает лишь жалкую полоску грязного света. На полу — тонкий, вонючий матрас, в углу — ржавый унитаз, от которого пахнет смертью. Выхода нет. Я проверяю дверь, едва она захлопывается за моей спиной, но, конечно же, она наглухо заперта, а металл слишком толст, чтобы его можно было взять голыми руками. Камера высоко на стене мигает крохотным красным огоньком — инфракрасный датчик. Он зафиксирует любое мое движение, даже в кромешной тьме, даже если я попытаюсь укрыться под этим колючим, бумажным одеялом. Похоже, о дрочке не может быть и речи, а я…

Прошло два месяца с тех пор, как я трахал девушку. Два долгих месяца с тех пор, как подо мной извивалось горячее, податливое тело, которое сначала умоляло быть помягче, а потом — входить глубже, сильнее, жестче. Они всегда перестают умолять, когда я начинаю давать им то, что они на самом деле хотят. Потому что я беру то, что мне нужно, без нежностей и сантиментов, оставляя их опустошенными, дрожащими, без сил и мыслей. Я не делаю сердечки и цветы. Не с тех пор, как мир показал мне свои настоящие зубы. Я трахаюсь жестко, яростно, как будто это последнее, что я сделаю в жизни, как будто в этом единственный смысл и спасение. От одной мысли об этом по мне пробегает ток, заставляя кровь приливать к паху.

И это возбуждение невозможно унять, даже если я буду дрочить до изнеможения, пока глаза не слипнутся, а член не опустится в бессилии. С такими темпами у меня яйца отвалятся — распухнут от нереализованного желания и просто отвалятся ночью, как перезрелые плоды. В этой адской дыре нет ни одной девушки, по крайней мере, в нашей, мужской части. Не то чтобы они были неспособны на дикость — если бы эти ублюдки знали некоторых девушек из моего прошлого, они бы пересмотрели свои примитивные представления. Но девушек держат в изолированном крыле, и пересекаться с ними можно разве что в столовой, да и то под бдительным присмотром. Попасть туда можно, только сбежав отсюда. А если уж сбежишь, то сбегаешь сразу и с базы, не оглядываясь.

Так что, похоже, моим сдерживаемым яростью и тоской эмоциям придется и дальше искать выход в кулаках и в бесконечном, бесплодном возбуждении.

Я с силой шлепаю по матрасу, отчего с него поднимается облачко пыли, и начинаю мерить шагами крошечную камеру — три шага вперед, разворот, три шага назад.

Кара

Я стою и смотрю на человека передо мной, и мир сужается до точки, где больше нет звуков, только оглушительный гул в ушах и леденящая дрожь, пробегающая по спине. Я в тюрьме. Два солдата — тот псих и второй, чуть менее откровенно безумный — хватают меня под руки и почти волокут в темно-серое здание, чья архитектура не оставляет сомнений в ее назначении: прямые линии, узкие окна-бойницы, ощущение подавленности, знакомое по кадрам из фильмов о старых психиатрических больницах. Они ведут меня по тускло освещенному коридору, запах которого — антисептик, старость и страх — въедается в одежду, и вталкивают в комнату.

Контраст ошеломляет. Это просторный, даже роскошный кабинет с полированным темным деревом письменного стола, заставленным молчаливыми мониторами и сложной аппаратурой. На одном из стеллажей даже стоит маленькая, искусно украшенная рождественская елка, и ее безмятежная, праздничная уютность кажется здесь таким чудовищным кощунством, что у меня перехватывает дух. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой чужой, такой абсолютно непраздничной.

За столом, спиной к двери, стоит мужчина в идеально отглаженной форме. Затем он медленно, как бы наслаждаясь моментом, поворачивается. Его губы растягиваются в холодной, расчетливой улыбке, обнажая ровные, слишком белые зубы.

— Кара, — произносит он мое имя, и голос его, знакомый до тошноты, звучит как приговор. — Значит, они наконец-то тебя привели.

У меня подкашиваются ноги; если бы солдаты не держали меня так крепко, я бы рухнула на пол. Я смотрю на него, судорожно хватая ртом воздух, который словно превратился в сироп.

Мистер Уэстон. Лучший друг моего отца.

Они знакомы с восемнадцати лет, с тех пор как вместе служили на одной военной базе в южном Лондоне. С тех пор они стали неразлучными приятелями, и, зная, чем именно занимается мой дорогой отец, я не доверяла мистеру Уэстону ни на грош. Но я понятия не имела, что он связан с Йоком. Конечно, до побега я слышала, как он хвастался своим «секретным заданием высшего уровня» и «жизненно важной работой для правительства», попивая виски с моим папочкой в гостиной. Его дочь Марси, моя ровесница и законченная стерва, тоже что-то мямлила о большом повышении отца. Но это? Быть частью этого механизма? Даже для Уэстона это было чертовски низко. Только садисты и законченные государственные ублюдки шли в Патруль добровольно…

Я, блядь, понятия не имела, что он замешан настолько глубоко. И, судя по нашивкам на его плече и почтительной, подобострастной атмосфере, исходящей от двух солдат, он не просто рядовой сотрудник, а кто-то высокопоставленный.

Я, оказывается, пиздец как в жопе.

Он кивает солдатам коротким, отточенным жестом.

— Можете оставить ее со мной, — говорит он, и его тон не оставляет пространства для вопросов.

Солдаты снимают с меня наручники, их пальцы грубы и безразличны, и выходят, закрывая за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Я остаюсь наедине с мистером Уэстоном. Наедине с ним в качестве его пленницы.

Я сглатываю комок страха, застрявший в горле.

Он дает мне время — несколько долгих, мучительных минут, чтобы я пропотела от страха, чтобы прочувствовала всю безвыходность своего положения. Мои глаза бегло скользят по комнате, выискивая хоть какую-то лазейку. Вдоль всей правой стены тянется французская дверь от пола до потолка, но даже отсюда видно, что она наглухо заперта на массивные болты. Единственный другой вариант — попытаться разбить окно, но я не настолько отчаялась. Пока что.

Наконец он нарушает тишину.

— Твой отец будет очень рад, что тебя привезли. Он был… крайне обеспокоен.

Готов поспорить, он был крайне обеспокоен тем, что его дочь пополнила ряды сбежавших из дома подростков, портящих ему репутацию. Моего отца никогда не волновало ничего, кроме того, что о нем говорят.

Я не отвечаю. Мне нечего сказать ему, и я не доставлю ему удовольствия видеть мою слабость.

— Ваш отец готов проявить снисходительность, — продолжает мистер Уэстон, и это слово заставляет меня насторожиться, как дикое животное, уловившее ложный звук.

Снисходительность? В Йоке не бывает снисходительности.

«Флагманский Центр для Несовершеннолетних Правонарушителей» — Йок, рифмующийся со словом «кок» — открылся в прошлом году под оглушительные фанфары пропаганды. Краснолицые старые политики в новостях ликовали, вещая о «новых временах» и «жестком подходе» к преступной молодежи. «Больше никаких объятий для хулиганов в толстовках с капюшоном!» — провозглашал премьер-министр, ухмыляясь в телекамеры с трибуны на Даунинг-стрит, в то время как журналисты жадно ловили каждый его слог для утренних заголовков.

Все произошло стремительно. Сначала комендантский час — всем лицам младше восемнадцати предписывалось находиться дома с наступлением сумерек. Зимой это означало темноту с четырех дня, летом — с шести вечера, без исключений. Затем появился Патруль — гибрид армии и полиции, набитый садистами и карьеристами, обладающий большими полномочиями, чем обычные стражи порядка. Банковские счета подростков заморозили, посещение школы стало стопроцентно обязательным, а для тех, кто бросил учебу, была только одна «стажировка» — вступление в ряды Патруля.

Первый Йок построили вскоре после этого. Тюрьма строгого режима, окруженная военной базой, колючей проволокой и пропагандой. Его изображение висело на плакатах в каждой школе. Сначала туда отправляли нарушителей комендантского часа. Затем, в течение считанных недель, — прогульщиков, детей, от которых хотели избавиться родители, и тех, кто просто оказался не в том месте не в то время. Граффити, кражи в магазинах, драки, просто «плохая компания» — дорога вела сюда. Минимум — год. Или до восемнадцатилетия.

А потом началась вторая фаза. «Превентивная опека». Теперь сажали тех, кто только мог нарушить закон. Были вялые протесты, марши, которые быстро разгонял Патруль. Объявили недействительными все проездные для несовершеннолетних.

Именно тогда я сбежала. По многим причинам, но это стало последней каплей. Два месяца я скрывалась, ночевала под открытым небом, и вот теперь удача повернулась ко мне спиной. Я в одной комнате с мистером Уэстоном.

Он все еще ждет реакции. Он может подождать, черт возьми.

Он поджимает тонкие губы, и в его глазах вспыхивает знакомый мне с детства огонек садистского удовольствия.

— Твой отец готов проявить снисходительность, — повторяет он, и на этот раз делает театральную паузу, словно ведущий дешевого ток-шоу, объявляющий главный приз. — Твой отец предложил нам на первое время забрать тебя на базу. Предполагается, что мы будем наблюдать за твоим поведением там и решим, что с тобой делать.

Он делает паузу, давая словам впитаться, просочиться в сознание, отравить его ложной надеждой.

— Вы будете соблюдать правила и вести себя хорошо, — говорит Уэстон, и каждое слово звучит как скрытая угроза, — и мы вернем вас под его опеку. Возможно, к Новому году. Возможно, весной. Вы не… — он делает едва заметное ударение, — а мы этого не сделаем. Мы переведем вас в основной корпус Йока минимум на один год. Вопросы?

Да, у меня есть вопросы. Что значит «вести себя хорошо» — плясать под их дудку, целовать сапоги, стать послушной куклой? Стать частью их больной системы? И если я каким-то чудом выдержу это — вернусь под опеку дорогого папочки, в его дом, который хуже любой тюрьмы? Что они сделают, если я снова сбегу — потому что я чертовски уверена, что это произойдет?

Я молчу. Его глаза, холодные и оценивающие, сверкают. Он делает шаг ближе, сокращая и без того минимальную дистанцию. От него пахнет дешевым виски и чесноком — запах власти и пренебрежения.

Я инстинктивно отступаю на шаг назад.

Его глаза вспыхивают яростью. Он движется с неожиданной быстротой, его рука впивается в мое запястье с такой силой, что кости хрустят, и я чувствую, как под кожей сразу же начинает наливаться синяк.

— Это уже перебор, Кара, — шепчет он, и его шепот страшнее крика. Его лицо так близко, что я вижу поры на его коже, прожилки на белках глаз. — Ты хочешь, чтобы я сообщил твоему отцу, что ты уже провалилась? Что ты неисправима?

И потому что я этого не хочу — потому что в этом оскале системы я вижу пока единственную, хрупкую ниточку, за которую можно ухватиться, — мое тело обмякает, сопротивление угасает, сменяясь ледяной, расчетливой покорностью. Он полностью контролирует ситуацию, и я понимаю — я в полном, беспросветном дерьме.

Ник

Когда я вхожу в комнату отдыха, только что выпущенный из карцера, воздух в помещении гудит от низкого, возбужденного гомона. Синяки на моих костяшках почти сошли, оставив лишь желтоватые тени.

Мои сокамерники чем-то возбуждены, и судя по томному, похотливому подтексту в их перешептываниях, причина — девушки. Это как войти в улей, где пчелы опьянены не нектаром, а смутным, запретным желанием.

— Что, черт возьми, происходит? — хрипло спрашиваю я у Джеза, который спит на соседней койке в нашем общем бараке. С Джезом все в порядке. Это он предупредил меня держаться подальше от Фредди-Придурка — он же Карл Парсонс, самопровозглашенный крутой парень из дерьмовой школы в моем старом районе. Я, конечно, не остался в стороне и хорошенько наказал того ублюдка. Но намерения Джеза я оценил.

— Им нужны рабочие на базе, — говорит Джез, и на его лице расцветает такая глупая, блаженная улыбка, будто нам только что вручили ключи от сокровищницы. — Двенадцать человек. До самого кануна Рождества будем работать там, готовить базу к какому-то важному приему…

— И что, блядь, с того? — прерываю я его, не скрывая раздражения.

Джез смотрит на меня так, будто я бутерброд, забытый на солнцепеке.

— Господи, Ник, — вздыхает он. — База? Девчонки? Все эти сочные, избалованные дочери патрульных ублюдков вроде Уэстона? Это будет как попасть в кондитерскую, где все сладости твои!

Я усмехаюсь, но в улыбке нет тепла.

— Как будто нас хоть на метр подпустят к гражданским, а уж тем более к их дочкам…

Джез на секунду выглядит огорченным, но потом снова оживляется, его глаза блестят азартом.

— Мы еще с ними встретимся, — настаивает он. — Увидишь.

Мне не хочется разочаровывать моего похотливого и наивного друга, поэтому я просто отворачиваюсь. Но в его словах есть доля истины, которую он сам не осознает. Никто, кажется, не думает о том, что база, при всей своей охране, — это не Йок. Там другие стены, другой распорядок, другие дыры в безопасности. Это может быть билетом на свободу. Шансом вернуться в Лондон и свести счеты.

Из Йока еще никто не сбегал. Но всегда бывает первый раз. И мне нужно попасть в эту рабочую команду.

###

В конце концов, удача — та самая, которая так долго от меня отворачивалась, — решила кинуть мне кость. Первую за все время моего пребывания в этой яме.

Мы ужинаем в общей столовой — три сотни человек, жующих безвкусную баланду под мерный гул голосов и лязг посуды. Внезапно в зал входит полковник. А за ним, подобострастно семеня, как верный мопс, плетется сам Уэстон.

Комната замирает. Все вскакивают со своих мест. Некоторые подпрыгивают рефлекторно, стремясь показать свою образцовую дисциплину и преданность. Некоторые встают медленнее, с достоинством, как Джез или ребята из моего блока. А некоторые, вроде меня, поднимаются с явной неохотой, с немым вопросом «что на этот раз?» в глазах, балансируя на самой грани открытого неповиновения, но не переступая ее. Мои синяки, полученные от полковника, еще не сошли, и повторения я бы не пережил. Нужно выбирать свои битвы.

Полковник разворачивает лист бумаги и начинает зачитывать имена. Двенадцать фамилий для «рабочей команды».

И вот она, моя удача — оказывается, эта работа не привилегия, а наказание. Четырнадцатичасовые смены, в основном на улице, в предрождественском холоде: покраска, установка декораций, уборка территории вокруг жилых домов, на главной площади и даже у базовой школы — я почти физически ощущаю, как у Джеза дергается член при этой мысли. Все готовится к какому-то важному мероприятию сразу после праздников.

И поскольку это наказание, в список попадают только самые нелюбимые, самые проблемные заключенные. Те, кого полковник рад бы видеть замерзающими на ветру. И кто возглавляет этот почетный список? Ваш покорный слуга.

Я буду работать. Буду вкалывать до седьмого пота, сколько бы это ни длилось. Потому что это не просто наказание. Это пропуск. Пропуск на территорию базы, в ее сердце. Я не могу позволить, чтобы меня оттуда отстранили. Побег, я иду. Ты уже близко.

Кара

Я думала, что хуже быть не может? Оказалось, я ничего, абсолютно ничего не понимала в этом мире.

Уэстон все еще стоит рядом, так близко, что я чувствую его горячее, отвратительное дыхание, пахнущее властью и презрением. Он ухмыляется, и по моей спине пробегает ледяная волна мурашек. Он знает, что пугает меня. Он делает это нарочно, и ему доставляет удовольствие видеть, как я пытаюсь не дрожать.

В Йоке есть не только парни. Есть и девушки. Другие девушки, которые, наверное, уже научились быть такими же крутыми и жестокими, как их сокамерницы, с татуировками, накачанными от отчаяния мышцами и пустыми, выжженными изнутри глазами. Они думают, что им здесь тяжело. Они никогда не узнают, каково это — быть девушкой и чувствовать этот особый, пронизывающий до костей страх, который скользит по коже, как ледяное лезвие, когда на тебя смотрит мужчина вроде Уэстона.

Он все еще пялится на меня, но наконец отступает на шаг. Совсем чуть-чуть — я все еще в зоне его досягаемости, и он хочет, чтобы я это поняла. Затем он поднимает запястье. На нем не часы, а какое-то устройство, похожее на массивный фитнес-трекер. Он нажимает на кнопку.

Почти мгновенно дверь открывается, и в кабинет входят двое солдат. Они отдают ему честь с такой показной, лихой резкостью, что при других обстоятельствах это выглядело бы карикатурно. Сейчас же это выглядит зловеще.

— Оформите ее, — бросает Уэстон солдатам, не отводя от меня взгляда. — А потом отведите в ее новую комнату.

Обе эти фразы прозвучали как самые зловещие, какие только можно себе представить, вещи в моей жизни — а планка, замечу, была высока, учитывая, чьей дочерью я являюсь. Но мне каким-то чудом удается сохранить каменное лицо, пока меня выводят из кабинета. Возможно, это самое сложное, что я делала в жизни — пока что — потому что внутри все уже давно расклеилось и превратилось в дрожащий студень.

Я могу это сделать, я должна это сделать. Я мысленно перебираю все дерьмо, через которое прошла за последний год: уход матери, травля в школе, ночевки в подворотнях, предательство Сандры и Дениз, растущий, как опухоль, террор со стороны отца… Я выжила во всем этом. Переживу и это.

Но эта ситуация другая. Она окончательная. Здесь нет пространства для маневра, нет друзей, нет надежды на помощь. Внезапно меня охватывает тошнотворная, физическая волна осознания: никто не знает, где я. Никто, кроме Уэстона и моего отца. Я исчезла.

Солдаты выводят меня из административного здания, проводят через тот же освещенный прожекторами двор, и мы идем по территории. Я видела достаточно репортажей о Йоке, чтобы понять: если мы идем в этом направлении, то направляемся либо в женский корпус, либо — что маловероятно — на саму базу. Оказалось — и туда, и туда.

Корпус для девочек — серая, уменьшенная копия главного здания, такая же безликая и мрачная. Солдаты вталкивают меня внутрь. Вестибюль, в который мы попадаем, выглядит так, словно его специально спроектировали, чтобы вызвать максимальное уныние. Поблекшая краска, пыль, ощущение заброшенности. И за массивной, исцарапанной стойкой — человек, который, если не считать Уэстона, является, пожалуй, самым отталкивающим типом, которого я видела. Он невысок, приземист, с мясистым лицом и… закрученными, старомодными усами. Это настолько нелепо и гротескно, что в любой другой ситуации я бы рассмеялась. Но сейчас моя способность смеяться, кажется, навсегда атрофировалась.

Потом они ведут меня в душ, и я понимаю, что, возможно, больше никогда не буду не только смеяться, но и чувствовать себя в безопасности.

Я не уверена, работают ли здесь вообще женщины. В этот просвещенный, блядь, двадцать первый век, наверное, должны. Но в этом конкретном углу ада я окружена морем тестостерона, агрессии и похоти, и никаких спасательных кругов в виде женской солидарности тут не предвидится.

Усатый тип ведет меня по холодному коридору и распахивает дверь. Комната, которую я вижу, заставляет кровь застыть в жилах. Ты, блин, издеваешься? Раздеваться? Принимать душ? Прямо здесь, пока этот Эль Крипо наблюдает?

Как и Уэстон, он просто стоит и смотрит. Молча. Возможно, этому — искусству давящего, оценивающего молчания — их учат на первом курсе патрульной школы. Затем он лениво подходит к шкафу, достает с полки сложенное полотенце. Оно не белое и не пушистое, а серое, жесткое. Он бросает его в мою сторону. Я ловлю его рефлекторно, а затем швыряю на пол, как будто оно кишит тараканами. Мои руки сами скрещиваются на груди — древний, инстинктивный жест защиты, знакомый каждой женщине, оказавшейся один на один с хищником.

Он ухмыляется, и его усы дергаются.

— У тебя есть пять минут, — произносит он хриплым голосом. — Начиная… — он преувеличенно медленно смотрит на передатчик на запястье, — …сейчас.

Я не двигаюсь, превращаюсь в статую.

— Четыре минуты пятьдесят секунд, — говорит он, и в его голосе появляется сладострастная нотка. — Ты можешь принять душ сама. Или я могу позвать солдат, чтобы они помогли тебе. Они с удовольствием помогут.

И в этот миг я вспоминаю свою цель. Если я сейчас сломаюсь, если покажу сопротивление, меня отправят не на базу, а в карцер, или, что хуже, в основной корпус Йока. Я не собираюсь проигрывать, не успев начать. Я не собираюсь сдаваться. Я доберусь до базы, изучу местность и уберусь отсюда к чертовой матери. Это план. Единственный план.

Я наклоняюсь и поднимаю полотенце с грязного пола.

Его глаза вспыхивают торжествующим, грязным блеском.

По крайней мере, в душевой есть кабинки — ряд жалких пластиковых перегородок вдоль стены этой ледяной, пустой комнаты. Я направляюсь к самой дальней. Расшнуровываю грязные ботинки, сбрасываю их, потом носки. Поворачиваюсь к нему спиной — это маленькая, ничтожная победа — и стягиваю с себя худи, джемпер, футболку. Потом снимаю бюстгальтер. Возможно, татуировки на моей спине — паук, опутанный колючей проволокой, и крылья, которые так и не смогли поднять меня в небо — скажут ему что-то, чего не скажет мое лицо. Это не образ послушной, исправившейся девочки. Это метки бунта.

Я стягиваю джинсы. Захожу в кабинку в одних трусиках, потому что будь я проклята, если позволю этому ублюдку увидеть больше. Сбрасываю их только тогда, когда ледяные струи душа уже бьют по коже, заставляя ее покрываться мурашками. Оставляю мокрый комок ткани лежать на плитке — пусть намокнет, но его руки не прикоснутся к нему.

Когда я выхожу, дрожа от холода и унижения, на скамейке лежит сложенный комплект одежды. Ярко-красный комбинезон, безликая футболка, тонкие носки, дешевые кроссовки. И трусики — безразмерные, хлопковые, какие носят в больницах или… здесь. Вишенка на торте — простой белый спортивный топ, который, как я могу судить с первого взгляда, будет мне откровенно мал.

Эль Крипо наблюдает, как я надеваю эту униформу пленницы. Во мне борются два противоположных чувства: ледяной холод сырости и пронизывающего сквозняка, и жаркая, сжигающая изнутри волна стыда и ярости. Я хочу кричать. Хочу разбить ему лицо. Хочу сжечь это место дотла.

Не суй нос не в свое дело. Веди себя прилично. Убирайся отсюда.

Эта фраза звучит у меня в голове как набат, как единственная мантра, способная удержать меня от безумия. Я делаю глубокий, дрожащий вдох.

Я могу это сделать. Я должна это сделать.

Это было до того, как я увидела Марси.

Ник

На следующий день начинается работа. Нельзя медлить, когда речь идет об особом методе пыток, изобретенном полковником, — ни в коем случае.

Мы выстраиваемся в предрассветной темноте, двенадцать человек, съежившихся в наших уродливых синих комбинезонах, похожих на униформу дворников. Наше коллективное дыхание клубится в морозном воздухе белесым паром. Джез тоже в списке — вероятно, попал в немилость из-за своей дружбы со мной, — и еще один парень из нашего блока, с которым я не особенно близок. Остальные — лица из других корпусов, незнакомцы от тринадцати до семнадцати лет, объединенные общим статусом изгоев.

И Фредди-Придурок. Из другой школы, с другого конца города. Мой вечный заклятый враг. Он снова начал выпендриваться, едва его физиономия зажила после нашей последней встречи. Он ведет себя так, будто ничего не было, или будто это был честный поединок, а не то, как я устроил из его лица кровавое месиво. Пока мы строимся, он сверлит меня взглядом, полным немой ненависти. Я отвечаю ему медленной, холодной ухмылкой, в которой нет ни капли веселья.

Позже, придурок. Сейчас не время.

Уже начинает светать, серым, неприветливым светом, когда нас строем ведут по территории к главным воротам базы. Я сканирую местность глазами, ищу слабые места, возможные пути отхода. Мы проходим мимо женского корпуса — большинство моих спутников безуспешно пытаются заглянуть в узкие окна, — затем углубляемся в полосу чахлого леса. Возможно, здесь можно будет спрятаться, если что-то пойдет не так. Но я не успеваю рассмотреть ничего толком — патрульный, идущий сзади, грубо толкает меня прикладом автомата в спину, как только я замедляю шаг.

База оказывается огромной. Намного больше, чем я представлял, целый автономный поселок. Маленькие одно- и двухэтажные дома, сгруппированные вокруг ухоженных лужаек, более крупные здания, похожие на склады или клубы. Есть ли здесь магазины? Или все необходимое — еда, одежда, оружие, наручники — выдается централизованно? Хотя мой список необходимого для побега явно отличается от списка снабжения патрульного…

Мысль о побеге снова зажигает во мне знакомое, острое возбуждение. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, пока нас выстраивают в шеренгу перед одним из самых больших домов — явно офицерским. Мы стоим так, кажется, целую вечность. Я чертовски замерз, зол, и нас даже не покормили перед выходом. К черту все это.

Наконец дверь дома открывается. Сюрприз-сюрприз — это резиденция Уэстона. Потому что вот он, выходит на порог, медленно спускается по аккуратно подметенной дорожке, важный и напыщенный, как король этого замкнутого мирка.

А за ним, ступая по его следам, появляются две фигуры. Я понимаю, что это девушки еще до того, как успеваю их разглядеть. Мои товарищи по несчастью тоже это понимают — по шеренге пробегает волна сдержанного, похотливого ажиотажа, шепоток, приглушенного смешка.

И что-то оживает во мне тоже. Девушки. Всегда интересно…

Первая — типичная надменная кукла с пышными уложенными волосами и выражением лица, будто она постоянно нюхает что-то неприятное. Дочь Уэстона. Мэнди, Мэдисон, какая разница.

Но от вида второй у меня перехватывает дыхание. Она миниатюрная, но в ее позе, в том, как она держит голову, читается сталь. Длинные, почти белые волосы с синими кончиками — их еще не успели остричь под ноль, как это делают здесь со всеми. Она… в моем вкусе. Но не поэтому я вдруг замираю, чувствуя, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в висках начинает стучать кровь.

Я узнаю ее. Это единственный человек, с которым я мечтал встретиться с тех самых пор, как угодил в эту адскую дыру.

Вот она. Во плоти. Почти в пределах досягаемости.

Чертова Кара МакКейнн.