Власть кошмара и дар покоя

Глава 47. Тишина после гимна

Они лежали в запутанных простынях, их конечности все еще сплетены, как корни древнего дерева. Безумный стук сердец давно утих, сменившись редкими, глубокими ударами, которые отдавались эхом в их соединенных телах. Воздух в покоях был густым и тяжелым, пахнущим озоном после грозы, солью и их общим, слившимся воедино запахом.

Сомнус не двигался, его лицо все еще было скрыто в изгибе ее шеи, а дыхание горячими волнами обжигало ее кожу. Но его тяжесть, прежде давящая, теперь казалась единственным якорем, удерживающим ее в этой реальности. Его рука лежала на ее ребрах, большой палец бессознательно проводил медленные, почти неуловимые круги.

Илэйн смотрела в темный сводчатый потолок, чувствуя, как дрожь окончательно покидает ее тело, оставляя после себя странную, хрустальную ясность. Каждый нерв, каждая клетка, бывшая до этого растерзанной и напряженной, теперь лежала в состоянии совершенного, безмолвного покоя. Это была не опустошенность, а глубокая, бездонная наполненность.

Он пошевелился первым. Медленно, словно боясь разрушить хрупкое заклинание, он приподнялся на локте. Его черные волосы были в беспорядке, на лбу и висках блестели остатки пота. Его глаза, те самые аметисты, что горели адским огнем, теперь были глубокими и спокойными, как темные воды подземного озера. В них не было ни ярости, ни отчаяния, лишь тихое, бездонное изумление.

Он смотрел на нее, не мигая, его взгляд скользил по ее лицу, словно слепой, вновь обретший зрение и изучающий знакомый мир.

— Ты здесь, — его голос был низким, хриплым от напряжения и тишины. Это был не вопрос, а констатация факта, обретавшего плоть и кровь.

— Я здесь, — тихо подтвердила она.

Его пальцы дрогнули и коснулись ее щеки, провели по линии скулы, затем опустились к уголку ее губ. Прикосновение было таким легким, таким трепетным, что по контрасту с неистовством их предыдущего соединения по ее коже снова побежали мурашки.

— Я... — он замолча, и в его глазах мелькнула тень той самой чудовищной сущности, но теперь она была направлена внутрь. — Я был... груб. Жесток.

Она поймала его руку и прижала ладонь к своей щеке, закрыв глаза.

— Ты был настоящим. Мне был нужен настоящий ты. Весь. Даже твои чудовища.

Он выдохнул, и все его тело дрогнуло в этом выдохе, словно с него сняли невидимые оковы.

— Они не тронули тебя? — прошептал он, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Я... я боялся оставить синяки. Причинить боль.

Она слабо улыбнулась, не открывая глаз.

— Ты оставил следы. Но они... как руны. Напоминание. Что мы живы. Оба.

Он наклонился, и на этот раз его губы коснулись ее лба. Это было прикосновение, полное такой безмерной нежности, что у нее защемило сердце. Это был поцелуй прощения. Себе, ей и миру.

— Я не могу извиниться, — прошептал он в ее кожу. — Потому что не сожалею, но я могу... я должен...

Он не договорил, но отодвинулся и поднялся с ложа. Его силуэт на фоне тусклого света ночника был величественным и бесконечно уязвимым. Он протянул к ней руку.

— Пойдем.

Она молча приняла его руку, позволив ему поднять себя. Ноги едва слушались ее, тело ныло приятной, глубокой усталостью. Он не повел ее к кровати. Он повел ее через покои, в небольшую смежную купальню, где из пасти каменной горгульи в мраморную купель струилась теплая вода, пахнущая серой и целебными травами.

Он шагнул в воду первым, не отпуская ее руки, и помог ей войти. Пена уже начинала покрывать поверхность. Он усадил ее перед собой, спиной к своей груди, и вода мягко обняла их, смывая следы страсти, пота и слез.

Его руки скользнули по ее плечам, по рукам, неся не желание, а очищение. Он смывал с нее свою ярость, свою боль, оставляя под струями воды лишь суть, ее и его.

— Я смотрел на тебя, когда ты летела к той стене, — тихо заговорил он, его губы почти касались ее мокрых волос. — И в тот миг я понял, что все эти века строил не замок и не барьер. Я строил склеп. Для себя. А ты... ты вошла в него и зажгла свет и я ослеп. И я возненавидел этот свет. Потому что он показал мне, как глубоко я закопал себя заживо.

Она откинула голову ему на плечо, глядя на то, как его сильные, бледные пальцы омывают ее кожу.

— Ты не закопал, — возразила она так же тихо. — Ты выживал как умел.

— До тебя я не жил. Я существовал как машина и призрак, который сам для себя наложил заклятие. — Он обнял ее за талию и притянул ближе. — Ты развеяла его не своей силой, не своей кровью. Просто... тем, что ты есть.

Они замолчали, слушая, как вода тихо плещется о мрамор. Напряжение последних дней, адреналин схватки, катарсис страсти — все это окончательно растворилось в теплой воде, уступив место глубокому, безмолвному миру.

Позже, вернувшись в опочивальню на свежих простынях, он лежал на спине, а она устроилась в изгибе его руки, ее голова покоилась на его груди. Ее ухо прижималось к его коже, и она слушала ровный, мощный ритм его сердца. Это был самый умиротворяющий звук из всех, что она слышала.

— Знаешь, что я чувствую сейчас? — прошептала она в полумраке.

Он повернул голову, его дыхание коснулось ее макушки.

— Что?

— Тишину. Не пустоту, а... тишину. Как в самом центре великого леса. Когда буря прошла, и остается только покой.

Он не ответил словами. Он просто обнял ее крепче, и его губы прикоснулись к ее волосам в беззвучном согласии.

За окном, в искусственном небе Подземья, начал разливаться тусклый, похожий на рассвет свет. Он пробивался сквозь витраж, отбрасывая на пол и на их сплетенные тела цветные блики, синие, багровые, золотые.

Сомнус наблюдал, как луч света скользит по плечу Илэйн, и думал, что даже самый прочный склеп не может устоять перед таким рассветом. Перед тишиной после гимна. Перед простой, немыслимой для него прежде истиной: можно быть богом, чудовищем, стражем и узником в одном лице, и все же найти спасение не в силе, а в том, чтобы просто позволить кому-то быть твоим рассветом.

И в этой тишине, под первыми лучами искусственного утра, не было нужды в словах, клятвах или гимнах. Все уже было сказано.