Власть кошмара и дар покоя

Глава 8. Первый поцелуй, отлитый из тишины

Время в замке текло иначе, не подчиняясь смене дня и ночи. Оно измерялось ритмом их странных встреч, от болезненных сеансов «дегустации» до тихих бесед в комнате с искусственным небом. Илэйн уже не просто изучала Сомнуса. Она училась существовать с ним в одном ритме, как два музыканта, исполняющих сложную, меланхоличную симфонию.

Однажды они сидели в её кабинете. Вернее, сидела она, расположившись на полу, прислонившись спиной к тёплой стене. Он был своим обычным «рассеянным» присутствием, наполняющим комнату лёгкой дрожью воздуха.

— Сегодня… тихо, — заметила Илэйн, прислушиваясь к гулу замка. — Город спит спокойно?

— Относительно, — прозвучал его голос, и в нём слышалась усталая удовлетворённость. — Их страхи сегодня… мелкие, бытовые. Боязнь опоздать, страх неодобрения, тревога о завтрашнем дне. После того, что мы с тобой фильтруем, это… почти что лекарство.

Он говорил «мы». Илэйн заметила это. Раньше он говорил «ты» или «я». Теперь «мы». Это маленькое слово грело её изнутри сильнее, чем любое пламя.

— Мне жаль, — неожиданно сказала она.

В воздухе повисло удивлённое молчание.

— Сожалеешь? О чём?

— О том, что ты не можешь видеть солнце, — объяснила она, глядя в пустоту, где концентрировалось его присутствие. — Или чувствовать дождь на коже или есть яблоки.

Он засмеялся. Звук был странным, многоголосым, похожим на перезвон хрустальных колокольчиков, смешанный со скрипом старого дерева. Но это был смех. Настоящий.

— Я не помню, каково это иметь кожу, Илэйн, — сказал он, и в его тоне не было горечи, лишь лёгкая ирония. — Мои ощущения… иные. Я чувствую вибрации страха, вкус отчаяния, текстуру кошмаров. А тишина, которую ты мне даришь… она для меня слаще любого твоего яблока.

Он помолчал, а затем одно из его щупалец, тонкое и полупрозрачное, выплыло из тени и коснулось её волос.

— И твои волосы, — продолжил он, и его голос притих, стал задумчивым, — для меня пахнут не шампунем. Они пахнут… покоем.

Илэйн замерла, не дыша. Его прикосновение было нежным, почти робким. Оно не несло в себе ни боли, ни образов, ни намёка на кошмар. Это было просто прикосновение. И от него по всему её телу разбежались мурашки.

— Я… я никогда не думала, что покой может иметь запах, — прошептала она, чувствуя, как учащается её пульс.

— Для меня имеет, — так же тихо ответил он. — До тебя я не знал, что это вообще возможно.

Щупальце медленно скользнуло с её волос на щёку. Прохладная, гладкая поверхность коснулась её кожи. Она закрыла глаза, позволяя этому ощущению заполнить себя. Это было безумием. Она должна была бояться, отпрянуть, кричать. Но вместо этого её сердце колотилось от чего-то совсем иного. От предвкушения. От странного, запретного влечения.

— Ты дрожишь, — заметил он, и его голос прозвучал прямо рядом с ней. Он приобрёл более плотную, сконцентрированную форму, став тёмным, колеблющимся силуэтом, стоящим на коленях перед ней.

— Я не боюсь, — выдохнула она, открывая глаза.

Две точки тусклого света, подобие глаз, смотрели на неё из его тёмной массы.

— Тогда почему?

— Потому что я никогда раньше… — она запнулась, подбирая слова, — …никогда раньше меня не касалось что-то, что одновременно было и болью, и спасением.

Он замер. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись невысказанными словами и запретными чувствами.

— Илэйн, — его голос был едва слышным шёпотом, в котором смешались надежда и отчаяние. — То, что происходит… то, что я чувствую… это неправильно. Я не должен…

— Должен? — она перебила его, и её собственный голос приобрёл несвойственную ему твёрдость. — Кто решает, что правильно, а что нет? Те, кто спят спокойно в своих кроватях, не зная, что защищает их от настоящего ужаса? Или мы те, кто живёт в самом сердце этого ужаса и находит в нём нечто большее?

Он не ответил. Его щупальце всё ещё лежало на её щеке. Оно было прохладным, но под её кожей от этого прикосновения разливалось тепло.

— Я хочу… — начала она, но слова застряли в горле. Вместо них она подняла руку и накрыла ладонью его щупальце, прижимая его к своей щеке сильнее.

Это был жест, не требующий перевода. Жест доверия. Жест принятия.

Из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук. Его форма задрожала, стала ещё плотнее. Вокруг них поплыли лёгкие, серебристые искры — не кошмары, а нечто иное. Напоминающее звёздную пыль.

— Я не могу поцеловать тебя, Илэйн, — прошептал он, и в его голосе была вся боль мира. — У меня нет губ. Нет дыхания. Нет ничего, что было бы достойно прикоснуться к тебя так.

Она улыбнулась сквозь навернувшиеся слёзы. Грустной, нежной улыбкой.

— А я не хочу твоих губ, — ответила она так же тихо. — Я хочу тебя.

Она закрыла глаза и медленно, давая ему время отпрянуть, наклонилась вперёд. Её лоб коснулся того места, где должна была быть его голова. Там, где пульсировала тёплая, тёмная энергия его сущности.

Контакт. Не физический в человеческом понимании, но от этого не менее реальный.

В её разум хлынули не образы и не боль, а чувство. Чистое, безграничное, оглушительное чувство. Это была не страсть, не влечение в привычном смысле. Это была… благодарность. Это было облегчение. Это была та самая тишина, о которой он говорил, но умноженная в тысячу раз, наполненная таким светом, что её захлестнули слёзы.

Он не двигался, застыв в немом изумлении. А потом она почувствовала ответ. Лёгкое, почти невесомое давление в ответ. Его «поцелуй». Отлитый из тишины и того странного, невозможного света, что рождался в месте, где сходились их души.

Когда она наконец отстранилась, в воздухе всё ещё висели серебристые искры. Его форма медленно таяла, возвращаясь к своему рассеянному состоянию, но в комнате теперь витал новый запах — запах озона после грозы и чего-то сладкого, неуловимого.

— Никто… никогда… — его голос прервался, не в силах подобрать слов.

— Я знаю, — прошептала Илэйн, всё ещё чувствуя на своём лбу эхо его прикосновения. — Я знаю.

Они не говорили больше ни слова. Им и не нужно было. Всё было сказано. Их запретная связь, рождённая в боли и отчаянии, только что пересекла очередную грань. И обратного пути не было. Не потому, что они были пленниками обстоятельств, а потому, что ни он, ни она больше не хотели этого пути.