Власть кошмара и дар покоя

Глава 7. Топография его души

Стены её покоев дышали с Илэйн в унисон. В моменты спокойствия они светились ровным, приглушённым светом, а когда её охватывала тревога после очередного урока, каменная плоть начинала метаться, словно спутанные нервы. Даже вода в бассейне, лишённая отражения, меняла свойства, в дни относительного покоя Сомнуса она становится почти невесомой, а в периоды его внутренней борьбы тяжелела, словно расплавленное стекло.

Илэйн постепенно осознавала: её свобода в замке была тщательно срежиссированной иллюзией. Она могла ходить только по тем коридорам, которые он выращивал специально для неё. Остальное пространство оставалось запретной территорией — не потому, что он боялся её побега, а потому, что стыдился показать ей самые уродливые части своей сущности.

Однажды утром привычный проход из спальни изменился. На его месте возникла новая арка, ведущая в длинный коридор со стенами, стянутыми грубыми, пульсирующими швами. Казалось, плоть замка когда-то разорвали и кое-как сшили. И эти швы шептали. Тихими, надтреснутыми голосами они выдыхали самые ядовитые страхи, которые Илэйн когда-либо поглощала. «Он использует тебя… Ты всего лишь инструмент… Скоро ты станешь такой же чудовищной, как он…»

Она застыла, парализованная не столько страхом, сколько тем, что эти голоса знали её самые потаённые мысли. В тот же миг знакомое щупальце с бархатистыми шипами мягко обвило её запястье и потянуло прочь.

«Не слушай, — прозвучал его голос в её сознании, наполненный усталой болью. — Это старые шрамы. Они лгут».

К следующему дню арка исчезла, заросшая гладкой, безмолвной плотью. Но Илэйн поняла: это были не просто шрамы. Это его собственные сомнения, его страх перед тем, что он делает с ней, облечённый в голос.

Другой раз, следуя за едва уловимой дрожью под ногами, она вышла к решётке в полу — не железной, а словно сплетённой из окаменевших сухожилий. Заглянув внутрь, она увидела, что течёт внизу не вода. Это была густая, чёрная, маслянистая река, в которой с тихими, пузырящимися воплями тонули искажённые лица, лопались сферы с алыми зрачками, а сгустки первозданного ужаса срастались в невообразимые формы. Запах сероводорода, гниющей плоти и отчаяния ударил ей в ноздри.

Её стошнило прямо на холодный, пульсирующий пол. Сквозь спазмы она услышала его голос, полный такого стыда, от которого сжималось сердце.

«Прости… Это… отходы. То, что ты помогла мне отделить. Яду нужно где-то скапливаться».

Решётка бесшумно затянулась живой тканью. Теперь Илэйн понимала: она была не просто «дегустатором», а частью системы очистки, фильтром на гигантских очистных сооружениях его вечной болезни. Эти подземные реки были сточными водами, отравленными нечистотами его существования.

Были и другие запретные места. Зал, где с потолка свисали сотни прозрачных коконов-куколок, внутри которых пульсировали тени, зародыши будущих кошмаров для города. Она смотрела, как один из коконов лопнул, и из него, с жалобным плачем, выплыло нечто бесформенное и испуганное, прежде чем его поглотила тьма. Этот безжалостный конвейер производства ужаса вызывал у неё большее отвращение, чем встреча с любым готовым монстром.

Но самое сильное табу витало вокруг спирального спуска, который, как она догадывалась, вёл в самое сердце замка. Подойдя к тому месту, где должен был быть вход, она не ощутила запрета, а скорее мольбу. Волну такой первобытной, ничем не прикрытой уязвимости, что её физически отбросило. Он не просто скрывал это место, он умолял не видеть его полностью обнажённым, лишённым даже намёка на форму, чистую, нефильтрованную агонию.

Вернувшись в свои покои, Илэйн прислонилась к стене, чувствуя под ладонью её тёплую, ровную пульсацию. Он создал для неё этот улей, эту искусственную безопасность, этот пузырь в сердце своего безумия. Каждый запретный коридор, каждая зашитая рана на теле замка были не проявлением власти, а актом отчаянной заботы. Он, сам будучи воплощённым хаосом, пытался оградить её от самых тёмных уголков своей души.

Она закрыла глаза. Он был прав, она не была готова увидеть всё. Но теперь она понимала: её тюрьма была самой роскошной из когда-либо созданных клеток, выстроенной из страха тюремщика причинить боль своей пленнице. И это осознание делало её невольницей добровольной. Она оставалась не потому, что была пленницей, а потому, что его боль стала её болью, а его попытки защитить её самым искренним признанием, на которое он был способен.