Власть кошмара и дар покоя

Глава 49. Первый порог

Дом, который они им выделили, и правда был шикарным. Он стоял на невысоком холме на окраине города, откуда открывался вид и на главную улицу с её суетой, и на мрачные шпили замка, напоминавшие о прошлом. Это был не дворец, но просторное двухэтажное здание из светлого тёсаного камня, с резными ставнями и черепичной крышей, покрытой мхом. Высокая каменная ограда, как и просил Сомнус, окружала не только дом, но и ухоженный сад с цветущими кустами и небольшим фонтаном в виде дельфина.

Когда они подошли к кованым воротам, на улице не было ни души, видимо, горожане давали им время освоиться. Но на пороге дома их ждала та самая женщина с корзиной, Марлин, как она представилась. Она нервно теребила край фартука.

— Дом готов, господа, — проговорила она, протягивая Илэйн большой железный ключ. — Мы постарались... всё вычистить, проветрить. Постелили свежее бельё. В кладовой есть немного провизии на первое время.

— Благодарю, Марлин, — Илэйн взяла ключ, тёплый от зажатия в ладони. Он был тяжёлым, настоящим.

Когда дверь закрылась за ними, они замерли в просторном прихожей. Воздух пах воском, свежеиспечённым хлебом и сушёными травами. Солнечный свет, настоящий, пусть и прошедший через барьер Подземья, но тёплый и яркий, заливал гостиную через высокое окно, играя бликами на отполированном деревянном полу.

Сомнус стоял неподвижно, как изваяние. Его чёрная одежда и бледное лицо казались инородным телом в этой уютной, солнечной комнате. Его взгляд скользил по плетёному ковру, по глиняным кувшинам на каминной полке, по пёстрой ткани, брошенной на спинку дивана.

— Здесь слишком... много всего, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал глухо в тишине. — Слишком много цветов. Слишком много... жизни.

Илэйн, сбросившая плащ, подошла к окну и прикоснулась к лепесткам алого цветка в горшке на подоконнике.

— Это же хорошо, — она обернулась к нему, и солнце золотило её волосы. — Здесь тепло, здесь пахнет. В замке пахло только камнем и одиночеством.

Он сделал шаг вглубь комнаты, и половицы тихо заскрипели под его весом. Этот бытовой, домашний звук, казалось, поразил его больше, чем рёв Кербера.

— Они везде, — прошептал он, и тень за его спиной шевельнулась, указывая на стены, за которыми была жизнь города. — Я слышу их. Шаги, голоса, смех ребёнка. Я не могу это отключить.

— Тебе и не нужно, — мягко сказала Илэйн. Она подошла к нему и взяла его руку, разжимая сжатые пальцы. — Это не шум осады. Это звуки мира. К ним нужно привыкнуть.

Он позволил ей вести себя дальше, в гостиную. Его взгляд упал на камин, где уже были аккуратно сложены поленья, готовые к розжигу.

— Я веками не сидел у огня, — сказал он с лёгким недоумением. — В нём нет практической пользы.

— В нём есть уют, — поправила она его. — Есть гипноз. Есть тихие разговоры в его свете.

Она провела его на кухню — просторную, с большим дубовым столом, массивной плитой и полками, уставленными глиняной посудой. На столе лежала та самая буханка хлеба, несколько сыров, завернутых в ткань, и кувшин с молоком.

Илэйн отломила кусок хлеба и поднесла к носу.

— Пахнет солнцем, — прошептала она с закрытыми глазами. Затем отломила небольшой кусочек и протянула ему. — Попробуй.

Он смотрел на этот простой дар, как на что-то необъяснимое. Медленно, почти с опаской, он взял хлеб из её пальцев и поднёс ко рту. Он разжевал его, и его лицо оставалось невозмутимым.

— Безвкусно, — констатировал он.

Она рассмеялась, и этот звук эхом разнёсся по тихому дому.

— Это потому, что ты разучился чувствовать простые вещи! — воскликнула она. — Это не амброзия и не нектар богов. Это хлеб. Он пахнет трудом, землёй, печью. Его вкус это вкус сытости и дома.

Он снова посмотрел на крошки на своих пальцах, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

Они поднялись на второй этаж. Спальня была залита светом. Широкая кровать с высоким изголовьем и пухлым тюфяком, покрытым стёганым одеялом, казалась воплощением неги. Сомнус подошёл к ней и провёл рукой по ткани.

— Слишком мягко, — пробормотал он. — Я привык к камню.

— Привыкнешь и к этому, — сказала Илэйн, подходя сзади и обнимая его за талию, прижимаясь щекой к его спине. — Позволь себе это. Позволь себе утонуть.

Он обернулся и привлёк её к себе, но на этот раз его объятие было не жадным и отчаянным, а медленным, полным раздумья. Он смотрел в её глаза, а потом его взгляд скользнул по комнате, по этому дому, по миру за окном.

— Они смотрят на нас, — тихо сказал он. — Они ждут. Ждут, что мы сломаемся или что мы станем такими же, как они.

— А что, если мы просто станем... собой? — ответила она. — Не Владыкой и Избранной. А мужчиной и женщиной, которые живут в этом доме. Которые учатся печь хлеб, который не безвкусный. Которые сидят вечером у камина. Которые, может быть, однажды... услышат тот самый детский смех за стеной.

Он закрыл глаза, и его лицо на мгновение исказилось от боли и надежды одновременно. Он прижал её к себе.

— Я не знаю, как это делать, — признался он, и в его голосе впервые прозвучала не мощь повелителя, а растерянность мальчишки. — Я не знаю, как быть... просто человеком.

— Я тоже не знаю, — прошептала она ему в грудь. — Но мы можем научиться вместе.

Он медленно подвёл её к кровати, и они сели на край. Он провёл рукой по стёганому одеялу, затем поднял ладонь и поймал солнечный луч, пробивавшийся сквозь стекло.

— Слишком ярко, — снова пробормотал он.

— Привыкнешь, — повторила она, улыбаясь.

Он лёг на спину, уставившись в потолок. Солнечный зайчик играл на его бледной щеке. Илэйн прилегла рядом, положив голову ему на плечо. Они лежали так в тишине, нарушаемой лишь далёкими, мирными звуками города за окном.

— Завтра, — тихо сказал Сомнус, глядя в потолок, — я, наверное, буду ненавидеть этот скрип половиц.

— Возможно, — согласилась Илэйн.

— А послезавтра этот цветок на окне, скорее всего, завянет от одного моего взгляда.

— Не сомневаюсь.

— Но сегодня... — он повернул голову и посмотрел на неё, и в его аметистовых глазах отразилось солнце, — сегодня здесь есть ты и этот... чёртов хлеб. И тишина, в которой нет одиночества.

Она прижалась к нему крепче.

— Значит, это уже хорошее начало.

И они лежали, слушая, как их дыхание сливается с ритмами нового, странного и пугающего мира, в котором им предстояло научиться не выживать, а жить. Первый порог они переступили.