Власть кошмара и дар покоя

Глава 48. Предложение

Искусственное утро сменилось таким же искусственным днем, когда по коридорам замка разнесся непривычный звук — осторожный, но настойчивый стук в массивные главные врата. Не предвестников войны, не лязг доспехов Кербера, а робкий, человеческий ритм.

Сомнус, стоявший у окна и наблюдавший за мерцающими огнями города вдали, замер. Его спина, обычно прямая и напряженная, на мгновение выдала легкое недоумение. Илэйн, перебирающая свиток на столе, подняла на него взгляд.

— Кто это? — тихо спросила она.

— Горожане, — ответил он, его голос был низким и безразличным, но в нем проскользнула тень старой, привычной подозрительности. — Несколько человек, мы без оружия.

Они обменялись долгим взглядом. После вчерашней бури, после той тишины и уязвимости, которую они разделили, любой внешний звук казался вторжением. Но это было не враждебное вторжение.

— Впустим? — Илэйн отложила свиток и подошла к нему.

Он кивнул, коротко и резко. Тень на стене позади него шевельнулась, и несколько мгновений спустя тяжелые засовы с грохотом отодвинулись. Дверь приоткрылась, впуская в сумрак холла узкую полосу света.

На пороге стояли трое. Не знать в парче и не делегация с официальными свитками. Это были простые люди: мужчина с обветренным лицом и руками ремесленника, женщина в скромном платье, держащая корзину, покрытую тканью, и пожилой мужчина, опирающийся на посох, чьи глаза светились не страхом, а странной, накопленной мудростью.

Ремесленник, явно избранный говорить от их имени, сделал неуверенный шаг вперед. Его взгляд скользнул по грозной фигуре Сомнуса, замершей в тени, и нашел Илэйн. В ее присутствии он, казалось, нашел немного смелости.

— Господин... Госпожа... — начал он, голос дрожал. — Мы... мы от лица многих жителей Нижнего Города. Мы пришли... не с благодарностью. Хотя она есть. Мы пришли с предложением.

Сомнус не шевелился, но холодный аметистовый взгляд заставил человека поперхнуться.

— Говори, — произнес Сомнус, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ.

— Вы... вы защитили нас от Кербера, от хаоса, — речь ремесленника потекла быстрее. — Мы видели... часть того, что произошло. Мы знаем, какую цену вы заплатили. — Его глаза на мгновение метнулись к бледному, все еще уставшему лицу Илэйн. — Этот замок... он величественный, но он... пустой и холодный.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Мы пришли сказать... что в городе есть дом и не один. Многие готовы уступить свой кров. Теплый дом с очагом, где пахнет хлебом. Улицы, где играют дети, община. — Он посмотрел прямо на Сомнуса, и в его глазах внезапно вспыхнула несвойственная простолюдину смелость. — Мы предлагаем вам... жить с нами. Не над нами, а среди нас.

В воздухе повисла гробовая тишина. Даже тени у стен, казалось, затаили дыхание. Предложение было настолько немыслимым, настолько чуждым всему, что составляло суть Сомнуса и его замка, что казалось абсурдным.

Илэйн почувствовала, как сердце у нее в груди сделало странный, болезненный толчок. Она видела не это величественное, мрачное убежище, а простое, яркое видение: солнечный свет (настоящий!) в окне, запах свежеиспеченного хлеба, смех за стеной, а не вечный гул барьера. Она видела их с Сомнусом не Владыкой и его Избранной, а просто... мужчиной и женщиной, соседями.

Она посмотрела на Сомнуса. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз бушевала буря. Она читала его мысли, как открытую книгу. Слабость, уязвимость, потеря контроля и смешение с чернью. Опасность для нее.

— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей окончательностью, что делегация невольно попятилась. — Это невозможно.

— Почему? — тихо спросила Илэйн.

Он повернулся к ней, и в его взгляде было изумление, почти предательство.

— Ты спрашиваешь? Здесь безопасность. Здесь контроль. Там... — он резким жестом указал на город, — там хаос. Там чужие глаза, чужие уши. Постоянная угроза. Я не могу защитить тебя там так, как защищаю здесь.

— Защитить от чего? — ее голос оставался мягким, но настойчивым. Она подошла к нему, оставив делегатов у двери. — От жизни? От хлеба, запаха которого я почти не помню? От звука детского смеха?

— От них самих! — прошипел он, наклонившись к ней, чтобы его не слышали другие. — Они сегодня приносят дары, а завтра, испугавшись, принесут вилы и факелы! Я видел это! Я видел это снова и снова за свою долгую жизнь! Люди боятся того, чего не понимают, и уничтожают это!

— Эти люди не боятся, — она указала на троих у двери, которые стояли, потупив взоры, давая им возможность поспорить. — Они видят тебя. Не только Владыку Подземья. Они видят того, кто сражался за них. Они предлагают тебе не трон, а... место у очага.

Пожилой мужчина с посохом, до этого молчавший, кашлянул и сделал шаг вперед. Его голос был старческим, но твердым.

— Сын мой, — начал он, и это слово заставило Сомнуса вздрогнуть. Никто и никогда не называл его так. — Мы прожили в тени этого замка всю свою жизнь. Мы боялись его. Мы шептали истории о чудовище, что живет в его стенах. Но теперь мы видим. Чудовища не бывают ранены, защищая других. Чудовища не смотрят на свою возлюбленную так, как смотришь ты. — Он повернулся к Илэйн. — Мы не предлагаем вам отказаться от того, кто вы есть. Мы предлагаем вам... стать чем-то большим. Частью жизни, которую вы так долго охраняли со стороны.

Сомнус отвернулся и снова посмотрел в окно на город. Его кулаки были сжаты. Весь его мир, вся его парадигма существования рушилась под тяжестью этого простого, безумного предложения. Жить среди них. Быть уязвимым. Быть... человеком.

— Они правы, — прошептала Илэйн, подходя к нему сзади и кладя руку ему на спину. Она чувствовала, как напряжены его мышцы. — Этот замок наша крепость, но он может стать и нашей тюрьмой. Ты боишься, что они увидят твою уязвимость. А я боюсь, что мы никогда не увидим ничего, кроме этих каменных стен.

Он обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой. Он смотрел на ее глаза, полные надежды, на ту простую, невозможную мечту, которую он читал в них.

— Один дом, — наконец, прорычал он, обращаясь к делегатам, но глядя на Илэйн. — Отдельно стоящий и с высокими стенами. И мои тени останутся, они будут охранять периметр.

Ремесленник и женщина переглянулись, и на их лицах расцвела неуверенная, но искренняя улыбка. Пожилой мужчина кивнул, его глаза блестели.

— Мы найдем такой, — поспешно сказал ремесленник. — Лучший из доступных.

— И мы... мы не будем вас беспокоить, — добавила женщина, снимая с корзины ткань. Внутри лежал еще теплый, душистый каравай хлеба, несколько яиц и гроздь темного винограда. — Это... просто чтобы вы знали. Наш очаг — ваш очаг.

Они поставили корзину на пол и, поклонившись, поспешно ретировались, оставив тяжелую дверь приоткрытой. В замок ворвалась струя свежего воздуха, пахнущего пылью, жизнью и далекими дымками очагов.

Сомнус стоял, глядя на корзину с простой едой, как на непостижимый артефакт. Затем его взгляд медленно поднялся на Илэйн.

— Это безумие, — прошептал он.

— Я знаю, — она улыбнулась, и в ее улыбке была вся та нежность, что отсутствовала вчера. — Но какое это счастливое безумие.

Он вздохнул, долгий и глубокий, и впервые за многие часы его плечи расслабились. Он не обнял ее. Он просто подошел, взял из корзины гроздь винограда, отломил одну ягоду и поднес к ее губам.

— Хорошо, — сказал он, и в этом слове не было согласия повелителя. Это было обещание. Обещание попробовать. Обещание жить. — Но если кто-то из них посмотрит на тебя косо...

— Тогда мы вернемся в наш склеп, — закончила она за него, принимая ягоду. — И запрем дверь. Но сначала... давай просто попробуем пожить.

И впервые за долгое время в его глазах, смотрящих на нее, не было ни тени чудовища или бога. Была лишь тревожная, неуверенная, но бесконечно трогательная надежда обычного мужчины, стоящего на пороге нового, неизведанного мира. Мира, который он так долго охранял, но в котором ему только предстояло научиться жить.