Я тебя (не) прощу

6

Последние дни меня просто вытрепали — морально и физически.

Леся со мной не разговаривала. Я тоже не знала, как подступиться к самому родному человеку. Как бы это ни казалось просто со стороны, порой именно своим близким труднее всего открыть душу. С ними страшнее всего быть отвергнутой.

А это я уже однажды проходила. Тогда, семь лет назад…

Сложившееся положение меня убивало. То, что я не хотела, чтобы дочь плохо думала о своем отце, теперь обернулось против меня самой самым жестоким образом. А в мою новую ложь Леся и вовсе не поверила.

И последнее, что мне было нужно в этой ситуации — это бывший муж, нарисовавшийся на моем пороге со своими весьма запоздалыми и от того наглыми, несусветными претензиями.

— Ты намерен сделать тест… — повторила я размеренно.

Напряжение последних дней, копившееся внутри, теперь стремительно перерождалось в злость и раздражение. И они же готовы были выплеснуться на причину всех моих несчастий, невозмутимо стоявшую передо мной, как скала.

— А семейный кодекс ты читал? — поинтересовалась с сарказмом. — Загляни туда — говорят, весьма занимательное чтиво! И согласно ему, без моего разрешения никакие тесты ты делать не будешь! А этого разрешения я тебе никогда дам!

Он склонился ко мне — высокий, сильный, такой притягательный когда-то… и такой угрожающий теперь.

— Хочешь довести дело до суда? — спросил вкрадчиво. — Так я могу тебе это устроить…

Я гневно толкнула его в плечо и от неожиданности он отступил на шаг назад. Тогда я вышла на порог сама и плотно прикрыла за собой дверь, чтобы дочь случайно не услышала этого разговора.

Ветер взметнул растрепавшиеся пряди волос, зло бросая их мне в глаза, остервенело пробрался под теплый кардиган, в который я куталась, спасаясь от холода. Казалось, что все и вся сейчас против меня. Но я стояла на этом ледяном ветру, смотрела в глаза человеку, которого когда-то любила, а теперь ненавидела, и не намерена была ни уступать, ни отступать хоть на шаг.

— Какого черта тебе от нас надо? — спросила, не скрывая своего отвращения. — У тебя давно своя жизнь — наверняка прекрасная и богатая благодаря всему, что ты у меня забрал! Ты семь лет обо мне и не вспоминал — не вспоминай и дальше! Беги к своей невесте, жируй на мои деньги и просто забудь о нас, Богданов! Просто оставь нас в покое!

Моя злость, казалось, постепенно перетекла к нему. Его ноздри раздулись, на скулах заходили желваки. Я видела, как его руки, запущенные в карманы брюк, сжались в кулаки. Он был на грани, но мне было уже плевать. Что еще мне мог сделать этот мерзавец?!

— Ты скрыла от меня дочь.

Он процедил эти слова с холодностью, от которой душа уходила в пятки. Процедил надменно и обличительно, с полным осознанием своей власти и силы.

— Она — единственное, чего ты не смог у меня отнять. И ты ее не получишь. Никогда!

Слова сорвались с губ раньше, чем я сумела осознать в полной мере их смысл.

Арсений оскалился — победно и торжествующе, мгновенно уловив мою промашку.

— Значит, уже не отрицаешь, — подытожил он насмешливо.

Я отвернулась, безнадежно махнув рукой. Какой уже был смысл продолжать дальше лгать?

— Что тебе нужно? — повторила свой вопрос. Голос звучал устало и безжизненно.

— Мне нужен тест. И если подтвердится, что Леся — моя…

Я резко повернулась к нему лицом:

— И что тогда? Отнимешь у меня и ее тоже? А потом, когда и она тебе надоест, выкинешь на улицу, как собачку?! Ты ведь так привык поступать с теми, кто тебе больше не нужен!

Он с шумом выдохнул. Мои слова причиняли ему боль — я это видела. Но какое право он имел на эту боль после всего, что сам же и сделал?! После всего, что я из-за него пережила?!

— У меня этого и в мыслях не было, — произнес Арсений твердо. — Я просто хочу знать правду…

Я с горечью усмехнулась:

— Какую, к черту, правду? Лесе шесть лет! А у меня, кроме тебя, никого не было! Какой еще правды ты ищешь?!

Он замер. Смотрел на меня неверяще, сканировал взглядом, словно пытался отыскать ложь.

— Из-за тебя она меня теперь ненавидит, — выдохнула я с болью. — Из-за тебя! Совершенно постороннего для нее мужика!

Я перевела дух, жадно глотнула воздух, подавляя подступающую истерику.

— Вот что я тебе скажу, Богданов, — решительно пошла я в атаку. — На твоей стороне деньги и власть, а на моей — правда. Если только посмеешь сделать что-то, чтобы забрать у меня дочь или настроить ее против меня… то я ей все про тебя расскажу. Я никогда не говорила о тебе плохо и теперь об этом жалею! И один только неверный шаг с твоей стороны — и она узнает все! Все, что ты сделал! Тебе ясно?!

Он смотрел на меня долгое, слишком долгое время. Смотрел, словно оценивал — действительно ли я это сделаю. И, очевидно, наконец понял — мне уже нечего терять.

— Ясно, — кивнул сухо. — Я не сделаю ничего против твоей воли.

— Вот и прекрасно. А теперь убирайся отсюда!

Он отступил. Отступил, но с таким видом, что было ясно — он отдал мне бой, но не войну.

Но мне и этого было сейчас достаточно. Убедившись, что Богданов уехал, я зашла обратно в дом и наткнулась на ошарашенный взгляд дочери.

Слышала ли она что-то? Видела ли, что ее новоявленный папаша приезжал? Я не знала. Но мне смертельно надоели эта выматывающая неопределенность и молчаливая обида. Отношение, которого я совсем не заслужила.

— Иди на кухню, — скомандовала я нетерпящим возражений тоном. — Будем завтракать, а потом… поговорим. И весьма серьезно.

— Ешь.

Я поставила перед дочерью тарелку с кашей — даже сейчас пыталась ей угодить, сварив ее любимую манку. Но в ответ Леся лишь демонстративно отвернулась, не притронувшись к завтраку и пальцем.

Я с болью закусила губу. Никогда не думала, что буду отвергнута собственным ребенком, вокруг которого выстроила всю свою жизнь. Ради которого все делала, ради которого не спала ночами и поднималась рано по утрам, даже когда совсем не было сил.

И никогда — ни словом, ни взглядом — не показывала, как мне тяжело. Как трудно. Как я устала…

А видимо, следовало. Возможно, тогда она хоть как-то меня бы ценила.

— Не хочешь есть? — спросила с нарочитым спокойствием. — Тогда приступим сразу к разговору.

Она сидела, уперев взгляд в стол. Маленькая, упрямая, безумно жестокая в своей обиде… и все равно такая ранимая. Моя девочка.

— Это папа приезжал? — наконец буркнула она, послав мне взгляд исподлобья.

— Не слишком ли рано ты его объявила своим папой? — ответила я вопросом на вопрос. — Он тебя признавать своей дочерью пока не торопится.

Да, жестоко, зато это правда. Я берегла ее с самого рождения от всего дурного и что получила взамен? Лишь плевок в душу.

После моей фразы Леся мгновенно вспыхнула, как спичка.

— Это ты виновата! Ты его выгнала!

Я прикусила щеки с внутренней стороны, борясь с нахлынувшими чувствами. Парализующей душу болью. Сводящей с ума обидой — такой кипящей, такой едкой, что с трудом удавалось держать и дальше ровный тон в этом невыносимо тяжелом разговоре.

— В чем я перед тобой виновата? В том, что плохо тебя воспитала?

Она уставилась на меня с широко открытым ртом. Я же пошла до конца.

— Я всю жизнь все делала для тебя одной. Я много и тяжело работала, чтобы у тебя было все, что ты хочешь. А ты позволяешь себе так со мной говорить. А ты меня ненавидишь из-за совершенно незнакомого тебе человека!

На последних словах голос все же сорвался. Не на крик — на жалобный, беспомощный плач.

Сквозь застилающие глаза слезы мне показалось, что лицо дочери сделалось испуганным. Я никогда прежде при ней не плакала. Я оберегала ее от малейших тревог.

— Мамочка, ты что… — пробормотала она едва слышно.

Но я больше не собиралась строить из себя героиню, какой была все эти годы. Пора дочери было понять, что я тоже — живой человек. Не робот, удовлетворяющий все ее нужды. Не прислуга, выполняющая прихоти.

— Ты знаешь, что у меня не было мамы, — проговорила я сдавленно из-за сковавшего горло кома. — Некому было заплетать мне косички, читать сказки на ночь, обнимать, когда мне плохо и страшно. Я росла, глядя на других детей, у которых мамы были. Но я никогда не упрекала ни в чем своего папу, потому что он делал для меня все, что мог. И я бы никогда не сказала своей маме, что я ее ненавижу. Я бы ее любила и берегла. И все на свете отдала, чтобы ее вернуть. Но это невозможно.

Позади меня раздался торопливый топот. Знакомые хрупкие ручки обхватили мою талию.

— Мамочка, прости… они обзывали меня… говорили, что я сиротка…

Я слушала ее с тяжелым сердцем. Давящим грузом на душу легло понимание, что дочь не говорила мне всего, что с ней происходит. Почему? Разве не пыталась я делать все, чтобы между нами были доверительные отношения? Разве не вела себя так, чтобы она не боялась говорить мне все?

— Почему ты мне не сказала об этом? — задала главный вопрос.

А от ее ответа захотелось зарыдать — так невыносимо, что пришлось зажать себе рот ладонью, лишь бы не издать ни звука.

— Я не хотела, чтобы тебе было грустно…

Я прикрыла веки, борясь со слезами. Возможно, дочь понимала куда больше, чем я привыкла считать.

— Почему тогда ты так себя вела? — поинтересовалась я.

— Потому что ты меня обманула. А ведь у меня был папа…

Я устало потерла глаза. Жизнь шла кувырком, и все, что казалось мне незыблемым, теперь дрожало, как мираж, грозящий в любой момент рассеяться.

Я считала, что дочери достаточно одной лишь моей любви — и заблуждалась, как оказалось, даже в этом. Не могла и подумать, что ей настолько нужен был отец. Что она так сильно страдала от того, что его нет.

Возможно, жизнь тогда сложилась бы иначе. Возможно, я отыскала бы в себе силы найти кого-то, кто заменил бы дочке человека, который не заслуживал называться ее папой.

Но я больше никому не верила. Я считала, что могу все дать ей сама… и ошиблась.

— Тебе стоило спросить меня о том, почему я тебя обманула, — сказала после паузы, вытирая соленую влагу с глаз.

— И почему? — живо поинтересовалась она.

— Потому что он плохо со мной поступил.

— Как?

Я серьезно задумалась прежде, чем ответить. В состоянии ли был шестилетний ребенок понять всю мою боль и все, с чем я столкнулась? Вряд ли. К тому же, правда, которую я от нее скрыла, сейчас оставалась моим единственным рычагом влияния на бывшего мужа. И пока было не время разыгрывать свой единственный и последний козырь.

— Это наше с ним дело, — сказала в итоге дочери. — Но он очень сильно меня обидел.

Я помедлила, взвешивая следующие слова. Богданов был ей нужен — даже будучи такой скотиной, он все равно оставался ее отцом. И отнять у дочери шанс обрести то, в чем она нуждалась, я уже попросту не могла.

— Папа плохой человек? — спросила Леся, явно огорченная всем услышанным.

И как мне следовало ответить на этот вопрос?.. Я не знала.

— Во всех людях есть что-то хорошее, — сказала я, вспоминая долгие дни, когда лишь присутствие Арса рядом помогало мне вставать по утрам и бороться со своим недугом. — Может быть, с тобой он будет хорошим. Но если он тебя обидит…

— Ты его прогонишь?

— Прогоню, — пообещала твердо не столько дочери, сколько себе самой.

Я не для того пережила все, что на меня свалилось, чтобы теперь позволить бывшему мужу испортить жизнь еще и моей дочери.

С тех пор прошло семь лет, но время не помогало — ни забыть болезненные моменты, ни залечить ноющие раны.

Прошло семь лет… а я помнила тот страшный вечер и все, что за ним последовало, в мельчайших деталях до сих пор.

Семь лет назад

— Спасибо, что приютила.

Аврора сидела на чужой кухне — потерянная, разбитая, униженная. Сидела, беспомощно впиваясь пальцами в кружку с чаем, которую перед ней поставили.

— Да ерунда, — отмахнулась со снисходительной улыбкой Кристина, которую Аврора считала своей подругой. Но при этом даже не оторвала взгляда от телефона, на экране которого она что-то листала наманикюренным пальчиком.

Они познакомились на одной из светских вечеринок, куда Аврора стала сопровождать мужа, как только сумела встать на ноги. Кристина была приветлива и улыбчива, а Аврора — очень нуждалась в чьей-то дружбе. После той роковой травмы даже те немногочисленные друзья, которые у нее имелись, постепенно исчезли из ее жизни. А может, она сама их оттолкнула, замкнувшись в своей беде, обозлившись на весь мир. Теперь же мучительно пыталась обрастать новыми связями, училась впускать кого-то нового в свою жизнь.

Просто ей очень хотелось соответствовать мужу. Ей хотелось ради него блистать. Хотелось, чтобы Арсению не было стыдно за ее неспособность налаживать с людьми контакт.

Она зябко поежилась от холодного, царапающего чувства. Ей так нужна была сейчас чья-то поддержка, но Кристине, казалось, не было до нее абсолютно никакого дела. Смартфон в данный момент представлял для подруги куда как больший интерес.

Аврора огорченно потупилась, сосредоточив взгляд на ароматном напитке перед собой. Пахло приятно — клубникой со сливками, но ей никак не удавалось протолкнуть в себя хоть глоток.

Тяжесть всего случившегося давила. Давила на виски, грозясь расколоть надвое усталую голову, давила на сердце, которое безостановочно ныло, давило на душу, в которой бушевало настоящее цунами из неверия и обиды. Все казалось — это просто какая-то дурацкая шутка. Все ждалось — вот сейчас муж позвонит и скажет, чтобы она, глупая, возвращалась домой.

Но телефон молчал, безмолвно свидетельствуя о ее ненужности. Молчал, делая весь этот кошмар реальностью.

Слезы подступили к глазам. Аврора поднялась из-за стола, так и не притронувшись к чаю и тихо сказала:

— Крис, спасибо за чай. Но мне наверно лучше отдохнуть.

Подруга наконец подняла на нее глаза, словно только сейчас вообще заметив ее присутствие.

— Эй, ты чего приуныла-то? — спросила она, наконец проявляя хоть какой-то интерес к гостье. — Уверена, вы скоро помиритесь. Да я тебе зуб даю — Арс прямо с утра сюда прискачет и будет мне в дверь барабанить, требуя тебя вернуть!

Крис беззаботно рассмеялась, демонстрируя непоколебимый оптимизм. А Авроре так хотелось поверить в то, что она говорила. Так хотелось схватиться за чужое заблуждение, поймав его, как призрачную птичку за хвост, и не отпускать. Но это была неправда. Поэтому она сказала, больше пытаясь убедить в этих чудовищных словах саму себя, нежели Кристину:

— Он не приедет, Крис. Он…

Голос вдруг иссяк, как иссякли и последние силы, чтобы держаться. Аврора упала обратно на стул и отчаянно всхлипнула:

— Он сказал, что я ему больше не нужна. Он попросил меня подписать бумаги, по которым я отдавала ему все, чем владела… и я их подписала… не читая.

— Да лаааадно? — живо отреагировала подруга.

Но в тоне ее было скорее алчное любопытство, нежели хоть доля простого сочувствия.

— Да… у меня больше ничего нет. Поэтому мне даже некуда пойти…

Аврора смотрела в пол, не решаясь поднять на Кристину взгляд. И хотя не сделала ровным счетом ничего дурного, почему-то испытывала жгучий стыд от собственной беспомощности.

— Хм… — только и произнесла подруга.

Но после долгих, выматывающих минут молчания, которое между ними установилось, она наконец нашла и другие слова.

— Слушай, подруга… — произнесла она и тон ее разительно поменялся. Не было больше беззаботного пофигизма, не было даже какого-либо интереса к сидящей напротив нее Авроре. — Ты извини, конечно, но лучше тебе уйти.

Аврора не поверила собственным ушам. Вскинула голову, взглянула на Кристину открыто и доверчиво… и остатки веры в людей разбились об ответный презрительный взгляд.

— Ну чего сидишь-то, оглохла, что ли?

Кристина встала со своего места, надвигаясь на нее, как палач.

— Уходи, говорю. Мне нищенки тут не нужны.

От этой неприкрытой жестокости тело словно парализовало. Авроре хотелось вскочить и бежать, но она не могла даже двинуться с места, лишь смотрела неверяще в лицо той, что так желала с ней дружить.

Прежде. Когда она была богата. Не теперь, когда лишилась абсолютно всего.

Кристина не стала дольше ждать. С удивительной силой сдернула Аврору с места и стала толкать к выходу. Аврора шла на едва гнущихся ногах, полностью дезориентированная, окончательно растоптанная.

— Давай-давай, — поторапливала ее Кристина.

В руки Авроры сунули ее пальто и следом — сумку, и подтолкнули в спину, выпихивая за порог. На прощание раздался лишь странный звук, похожий на щелканье камеры смартфона.

Что это было Аврора поняла лишь некоторое время спустя, когда, сама не помня, как, вышла на улицу и рухнула, будто подкошенная, на ближайшую скамейку.

На телефоне, уже почти разрядившемся, вспыли несколько уведомлений о новых записях Кристины в соцсетях.

На первом фото Аврора обнаружила себя, склонившуюся над чашкой чая. Надпись под фотографией радостно гласила:

«Провожу вечер с подружкой».

На следующем фото Аврора была уже за порогом квартиры. Приписка на этот раз была насмешливо-уничижительной:

«Посмотрите, кто теперь нищая бродяжка. Ахахахаха».

Негнущимися пальцами Аврора заблокировала телефон и засунула его в карман пальто. Осенняя ночь окутывала ее холодом, но она этого почти не замечала.

Сгорбившись на ледяной скамье, Аврора беззвучно плакала.

Настоящее время

— Ава, помочь тебе как-то?

Я замерла с секатором в руках, только сейчас вообще заметив, что отделала несчастный куст гортензии куда суровее, чем планировала. Вздохнув от собственной рассеянности, повернула голову в ту сторону, откуда послышался голос.

— Да не надо, Галина Ивановна, — ответила своей помощнице — женщине, о чьем возрасте я никогда не спрашивала, лишь предполагала, что она, должно быть, разменяла уже шестой десяток. — Дел не так уж и много, — добавила бодро, и ласково, словно извиняясь, провела пальцами по огромным раскидистым листьям пострадавшей от моих рук гортензии.

Она оценивающе посмотрела на меня в ответ и сокрушенно покачала головой. Мы были такими разными — начиная с возраста и заканчивая жизненным опытом, но так случилось, что ближе этой женщины у меня сейчас никого не было. Кроме, конечно, дочери.

Мы были такими разными… но нас свели весьма похожие обстоятельства. И каждая неожиданно нашла в другой то, на что совсем не надеялась.

— Ты тут с самого утра торчишь, — проворчала Галина Ивановна.

— Ну, это все-таки моя работа, — улыбнулась я. — Где же еще мне быть?

— Молодой девочке вроде тебя на свидания бы ходить, а не хоронить себя среди растений.

— Ну, за девочку, конечно, спасибо, — рассмеялась я. — Но мне уже тридцать два года…

— Тем более! — горячо перебила меня помощница. — Пора налаживать личную жизнь.

Я подавила тяжелый вдох. Как выяснилось, наладить мне под силу было многое — быт, собственное дело, но вот только не личную жизнь. Арсений прошелся по ней разрушительным торнадо и, как показали несколько попыток завести хоть какие-то новые отношения — восстановлению эта разруха не подлежала.

Умом я понимала, что через прошлое надо просто переступить и дать шанс себе и тем, кто мог быть искренне во мне заинтересован. Умом, но не душой. Внутри все панически сжималось от страха снова быть брошенной. Ненужной. Обманутой. Куда как проще казалось жить только для дочери, без всяких эмоциональных потрясений.

И кроме того, призрак бывшего мужа все еще витал надо мной, заставляя сравнивать, заставляя… бояться. А уж теперь, когда он снова ворвался в мою жизнь… я вообще не знала, что со мной будет.

— Галина Ивановна… — с подозрением прищурилась я. — А к чему вообще все эти разговоры про личную жизнь?

Она не стала притворяться и уходить от вопроса — впрочем, ей это было и несвойственно. Сказала честно и открыто:

— Ну, во-первых, потому что я записала тебя на свидание вслепую…

Я с грохотом уронила лейку.

— Кудаааа?

— На свидание вслепую! — повторила она. — И если не хочешь меня обидеть…

Я застонала вслух.

— Чувствую, я еще не раз пожалею, что научила вас пользоваться интернетом… Но это еще не все, да?

— А во-вторых, — невозмутимо продолжила она, — тебя мужчина ждет. Высокий такой, красивый…

Сердце нервно дернулось. Опять Арс? Вряд ли меня мог искать еще какой-то мужчина.

— И вы мне только сейчас об этом говорите? — возмутилась я, поспешно вытирая руки.

— Красивым мужчинам ждать полезно, — наставительно заметила Галина Ивановна. — Ценить больше будут.

Я рассмеялась, но сквозь смех пробивалась горечь. Знала бы моя помощница, что это за мужчина! Впрочем, может она даже была права. Я ведь настолько растворилась когда-то в Арсе, что у него не было никакой надобности меня ценить. Потому и выкинул так легко… как только получил что хотел.

— Пойду к нему, — сообщила я очевидное, выныривая из теплицы на свежий, прохладный воздух.

Он стоял неподалеку. Облаченный в темное, явно модное пальто, вновь задумчиво изучал то, что его окружало. Словно все никак не мог решить какую-то дилемму у себя в уме.

— Что тебе нужно? — спросила я без излишних предисловий, подходя к нему ближе.

Он повернулся ко мне и только теперь я заметила в его правой руке какой-то пакет с логотипом известного магазина игрушек. Губы презрительно поджались и это не ускользнуло от его внимания.

— Привет, — произнес он миролюбиво, и с долей неловкости протянул мне пакет. — Это для Леси.

Я не сделала ни единого движения навстречу. Напротив — скрестила руки на груди, давая ясно понять мое отношение к его подаркам для моей дочери.

— Ты купил ей что-то, предварительно не убедившись, что она все-таки от тебя? — насмешливо удивилась я. — Какая щедрость, Богданов! Надеюсь, ты не разорился?

Он стиснул челюсти, но ответил все так же нарочито-дружелюбно:

— Думаю, нам пора с тобой наладить нормальный диалог. Так что, буду признателен, если…

— А я вот думаю, что вообще не хочу иметь с тобой никаких диалогов, — прервала его я. — Как тебе такое, Илон Маск?

— Мне казалось, что мы договорились… — сухо заметил он.

— Не припоминаю такого. У тебя есть письменное свидетельство этой договоренности, подписанное мной? Впрочем, вряд ли. С некоторых пор я не подписываю никаких бумаг из твоих рук.

Пуля угодила точно в цель. Он мгновенно понял, на какие события прошлого я намекаю.

— Это мы еще отдельно обсудим, — процедил Арсений сквозь зубы. — А пока… просто передай Лесе подарок. Я не знаю, что она любит…

— Ты серьезно думаешь купить ее расположение подарками? — зло поинтересовалась я.

— Я думаю, что нужно с чего-то начинать…

— И начал со своего любимого — материальных благ, — фыркнула с отвращением.

— Может, ты перестанешь огрызаться на все, что я говорю?

— А может, ты поймешь наконец, что тебе тут не рады?

Он сделал ко мне резкий, широкий шаг. Так, что я оказалась окутана его, таким хорошо мне знакомым, ароматом — густым пряным облаком из ванили и кардамона.

— Аврора, тебе придется смириться с тем, что я буду часто присутствовать рядом, если выяснится, что Леся — моя дочь. И для начала мы наконец сделаем чертов тест…

Я понимала, что это неизбежно. Но как человек, приговоренный к казни и сознающий, что ее не избежать, все равно до последнего пыталась обмануть ненавистную старушку с косой.

— Делай, что хочешь, — пожала я плечами. — Ты же сам заявил, что тебе все равно, дам я свое согласие или нет.

Его пальцы неожиданно впились в мой подбородок, заставляя поднять голову так, что невозможно было избежать до боли знакомого взгляда темных глаз оттенка горького шоколада.

— Я хотел все сделать по-хорошему, — почему-то очень тихо и от того даже более весомо проговорил он. — Но ты, видимо, намерена меня вынудить сделать все иначе…

Он так резко отпустил мой подбородок, что я даже покачнулась. А потом, под моим недоумевающим взглядом, зашагал прочь.

Но не на выход. Он шел прямиком в дом.

Прямиком в мой, между прочим, дом!