Я тебя (не) прощу

8

Настоящее время

— Это невозможно…

Арс сказал это совсем тихо — так тихо, словно говорил и не со мной вовсе, но я его, тем не менее, услышала.

— Невозможно! — повторил уже громче, порывисто вскакивая с места и едва не переворачивая стоящий во дворе столик, за которым мы сидели все то время, что я рассказывала.

Он заметался по двору. Запустив пальцы в волосы, потянул за них так сильно, словно этим жестом пытался поставить на место свои мысли, которые, как кадры кинофильма на экране, отражались на его лице — разноречивые, сумасшедшие, дикие.

Я же просто смотрела на него. Смотрела, как в каждой его черте неверие борется с отчаянием, и первое безнадежно проигрывает. Я смотрела на него и понимала — он даже не сознавал все эти годы, что именно сделал. Он даже не представлял, на что меня обрек.

Он был сейчас передо мной таким, каким мне хотелось его видеть в минуты, когда желала отомстить — сломленным, растерянным, практически уничтоженным пониманием того, что натворил. Но стало ли мне теперь от этого легче? Нет. Месть, как ни крути, может быть смыслом для того, чтобы жить дальше, но она никогда не сумеет стать лекарством для искалеченной души.

А Арс все метался по двору, как загнанный зверь. Схватившись за голову в отчаянной попытке уложить там все, что услышал, зажмурив глаза от невозможности посмотреть мне в лицо.

А я сидела на том же месте — прямо и неподвижно, и, возможно, переживала момент, о котором за все эти годы могла разве что мечтать. Но вот беда — не испытывала при этом абсолютно ничего. Правда, которую кинула ему в лицо, как отраву, неспособна была ничего уже изменить. Не воротить было назад самые трудные дни, не переиграть все заново, не исправить уже сделанного. Так что толку было теперь смотреть на него, такого взъерошенного и отчаянного, ведь это уже ничего в моей жизни не меняло?

Я спокойно встала из-за стола с ощущением полной пустоты в груди. Впервые за все эти годы.

— Нет!

Бывший муж оказался рядом очень стремительно. Требовательно вцепился в мои плечи, причиняя боль, встряхнул — так сильно, словно хотел таким образом выбить из меня какую-то иную, другую правду, которая бы его устроила.

— Но я же видел! — горячо выпалил он. — Видел!

Я с силой шлепнула его по рукам, давая понять, что он не имеет права меня трогать. Спросила холодно:

— Видел что?

— Тебя… с ним.

Его глаза бешено бегали из стороны в сторону, отражая полностью то, что наверняка сейчас творилось в его голове. Я отметила краем сознания, что было даже необычно видеть его вот таким — без маски спокойствия, без прикрытия в виде своей властности и силы. Таким, каким я его когда-то полюбила. Честным. Открытым. Искренним…

— Я понятия не имею, о ком ты говоришь, — ответила ровно.

Он порывисто растер лицо, пытаясь, видимо, хоть как-то успокоиться. Я же стояла перед ним, безразличная и холодная, ставшая вдруг королевой положения в нашем противостоянии. Но эта корона меня тяготила. Эта власть мне была уже не нужна.

— Ты жила на улице Нефтяников? — спросил он отрывисто, наконец овладев собой. — Лет пять назад?

— Да, — подтвердила я, уже смутно догадываясь о том, что могло случиться в тот день, когда потеряла все. — Снимала там жилье.

— И встречалась… с Быковым, — подсказал Арс.

Я посмотрела на него, не скрывая удивления.

— Я видела его ровно один раз с тех пор, как ты меня выкинул из моего же собственного дома, как собаку.

Показалось, что Богданов побледнел. Нащупав рядом с собой стул, он упал на него и уставился в одну точку. Я видела — он лихорадочно думает. Пытается сопоставить нечто, известное лишь ему одному, с тем, что рассказала сейчас я.

— Бедный Арс, — усмехнулась я устало. — Бедный богатенький мальчик! Ты забрал у меня все, но сделало ли это тебя счастливым?

Моя насмешка заставила его дернуться. В глазах разверзся настоящий ад, но мне это было уже неинтересно.

— И ты никогда… у тебя ничего с ним не было?

Он не столько спрашивал, сколько сам уже прекрасно понимал ответ, просто озвучивая его вслух.

— Не было. Ничего, кроме нескольких разговоров. Если на этом твои вопросы закончены…

— Нет!

Он снова вскочил с места, приблизившись ко мне, но на этот раз не тронул и пальцем. Словно и сам почувствовал, что попросту этого не достоин.

А может, мне просто хотелось так думать. Потому что вслух он так ничего и не признал.

— Ава, я чудовищно ошибся, — произнес он приглушенно, но имея при этом смелость смотреть мне прямо в лицо. — Если ты дашь мне объяснить…

Я подняла руку вверх, выставляя перед ним раскрытую ладонь, прося этим жестом замолчать.

— Я много лет думала, что мне станет легче, если я узнаю, почему ты так со мной поступил. Как сумел так ловко притворяться, что я что-то для тебя значу? Все эти годы я хотела услышать от тебя слова раскаяния, а сейчас… Сейчас не хочу ничего, Богданов. Оказывается, мне было достаточно просто высказать все, через что я из-за тебя прошла. Просто увидеть, что теперь эта боль, жившая во мне годами — больше не моя.

Я прошла к двери в дом, поднялась на крыльцо и оттуда, глядя на него сверху вниз, добавила:

— Все, что я хочу от тебя теперь — это чтобы ты не обижал мою дочь. Она потянулась к тебе — ты и сам это видел, потянулась слишком быстро и слишком сильно, но я не могу отнять у нее шанс на то, чего она хочет больше всего на свете. Так что оставь при себе свои сожаления и оправдания, Арс — мне от тебя больше ничего не нужно. Просто стань для Леси отцом, которого она заслуживает. А если не можешь… тогда исчезни из наших жизней и больше никогда рядом не появляйся. Сделай наконец хоть что-то достойное!

Он ничего не ответил, да я и не ждала. Просто зашла в дом и, не оборачиваясь, с громким стуком закрыла за собой дверь.

Дверь в болезненное прошлое, как мне хотелось сейчас думать.

Он ей поверил. Молча, безоговорочно, почти без тени сомнений.

Просто не мог не верить, глядя на то, как она рассказывает. Как, сидя перед ним, смотрит куда-то, в недоступную ему даль, и заново проживает весь ужас и всю боль, виной которых был он, Арсений.

И почему только семь лет назад он не сделал самой простой вещи — почему не задал ей тех вопросов, которые озвучил только сегодня? Почему поверил своим глазам и ушам, почему был настолько ослеплен болью и гневом, настолько эгоистичен и глуп, что сотворил то, за что его никогда не простит единственная женщина, которая что-то для него значила?

Мучительно застонав, он потер пальцами воспаленные глаза. Внутри него творился кромешный ад, сотканный из чувства вины, осознания непоправимости своих поступков и чужой боли — ее боли, на фоне которой то, что испытывал он сам, казалось совершенно мелким и незначительным.

Он считал себя вправе наказать ее тогда, семь лет назад. Но он и не думал, что Ава окажется в таком положении. Он даже не предположил, что некому будет протянуть ей руку помощи. Он вообще не помыслил дальше своей мести — мелочный, мерзкий, отвратительный теперь себе самому!

А она даже теперь давала ему шанс — как минимум на то, чтобы стать отцом ребенку, которого он совсем не заслужил. И разве он не знал, что вот такой и была его жена — любящей и способной на жертву ради тех, кто ей дорог? В данном случае — ради Леси, которая нуждалась в папе.

Он с горечью рассмеялся. Насколько же слепым нужно было быть, чтобы поверить не тому, что знал, а тому, что ему пытались показать?

Конечно, он сомневался в своем поступке и прежде — еще тогда, когда пять лет тому назад попытался найти Аврору и увидел то, что его окончательно добило. Но только теперь понимал, что не с того конца начал складывать чертов пазл, что собрал всю картинку наизнанку и поверил в то, что так оно и должно быть.

Шли минуты, за ними текли часы. День ушел за горизонт, спустились сумерки, затем — на землю легло темное покрывало ночи. Он слышал, как с задней стороны дома уехала и приехала машина — вероятно, это Аврора привезла из садика дочь; слышал, как неподалеку кто-то гремел инструментами — наверно, садовыми и, возможно, это была та самая Галина Ивановна, благодаря которой его жена выжила; он смотрел, как в доме одно за другим, словно лампочки гирлянды, вспыхивают светом окна… Он был совсем рядом, но наблюдал за всем со стороны. Все так же сидящий на том же месте, где его оставила Аврора, надежно укрытый от глаз зеленой стеной. Сторонний наблюдатель за жизнью, частью которой не был.

Стоило встать и уехать, но он отчего-то не мог. Просто сидел, сгорбившись, и раз за разом проигрывал в голове то, что услышал от своей бывшей жены. Просто пытался понять… можно ли что-то сделать в ситуации, когда ее глаза, смотревшие на него, впервые показались ему настолько пустыми?

Даже злость, с которой она взирала на него прежде, казалась теперь куда предпочтительнее, чем это безразличие. Он бы хотел вернуть назад даже ее ненависть, лишь бы не видеть этой глухой стены отчуждения.

Хотя Ава была права. Ей уже ни к чему его оправдания, которые даже ему самому казались теперь жалкими и ничтожными. И все же он хотел, чтобы она его выслушала. И все же он не мог просто встать и уехать, оказавшись в теплых объятиях своей квартиры после всего, что услышал от жены.

Как настало утро — он даже не заметил. Понял, что замерз, только когда с трудом сумел пошевелить руками, зябко запрятанными в карманы пальто. Наверно, подсознательно хотел сам себя наказать, не зная и не представляя, как теперь можно все исправить.

Он повел затекшими плечами, прищурившись посмотрел на взошедшее солнце. И вздрогнул, когда рядом с ним внезапно раздался испуганный голос:

— Ой!

Арсений повернул голову на звук. Перед ним стояла Леся, с широко распахнутыми глазами и зажатой в хрупких руках чашкой с каким-то дымящимся напитком.

Он смотрел на нее, ожидая… сам не зная, чего. Эта девочка, не задумываясь, назвала его папой. Он нащупал в кармане ложку, которую ему бросила Аврора, и испытал жгучий стыд от своих недавних сомнений. В темных глазах девочки, так похожих на его собственные, светилось нечто, что лучше всяких тестов говорило: она — его.

— Привет, — неловко произнес он, не зная, что еще сказать и сделать.

— Привет, — ответила она, сделав к нему шаг и тут же остановившись, словно резко в чем-то засомневалась.

— Мне наверно нельзя с тобой разговаривать, — буркнула она угрюмо, а у него вдруг оборвалось сердце.

Арсений внезапно понял, что отчего-то ждал, что она снова назовет его папой, а вместо этого Леся говорила с ним, как с совершенно чужим человеком, каковым он, в общем-то, для нее и являлся.

— Почему? — спросил все же, так и не вставая со своего места, словно неосторожным движением мог спугнуть эту девочку. Его девочку…

— Мама ругаться будет, — ответила Леся, наморщив нос. — А ты тут ее ждешь?

— Нет… то есть да. Но она, наверно, не знает, что я здесь.

Леся с задумчивым видом помолчала, а потом вдруг сказала:

— Она на тебя сердится. Ты знаешь, почему?

Он кивнул:

— Да. Я сделал когда-то… очень плохую вещь.

— Какую?

Она смотрела на него — открыто и доверчиво, с тем знакомым выражением, с каким когда-то смотрела ее мать. И мир внутри него в очередной раз перевернулся, делая невыносимыми мысли о том, что он потерял. Что он натворил…

— Я выгнал ее из дома…

Он не сразу понял, что сказал это вслух. Осознал, лишь когда взглянул на Лесю и ее испуганное личико. Когда услышал ее вопрос:

— Как ты мог?

Он покачал головой с искривленной, дрожащей улыбкой на губах:

— Я не знаю, что тебе сказать…

Она все же подошла ближе, заглянула ему в лицо и неожиданно выдала:

— У тебя нос красный. Ты замерз?

Арсений растерялся.

— Наверно…

— Вот…

Леся поставила на стол перед ним свою чашечку.

— Это какао. Я люблю его по утрам пить.

Глаза прорезала боль. Он неверяще посмотрел на чашечку, чувствуя, что не заслужил ничего — даже того, чтобы дочь с ним разговаривала, не говоря уже о такой доброте.

— Пей сама, — произнес глухо. — Я в порядке.

— Я еще принесу, — быстро решила она, убегая по узкой дорожке в сторону дома.

А он все сидел и смотрел, не отрываясь, на маленькую чашечку с какао.

— Мама! Мамочка!

Леся влетела в дом с совершенно круглыми глазами и я машинально подалась ей навстречу и прижала к себе, готовая в любой момент защитить дочь от неизвестной пока опасности.

— Там… там… — бормотала она, а я уже мысленно готовилась к чему-то страшному. Неужели к нам опять забрела голодная лисица?

— Что там? — спросила, успокаивающе поглаживая Лесю по спине.

Она отстранилась от меня, настороженно взглянула в лицо.

— Ты наверно ругаться будешь…

— Не буду, — пообещала я. — Что случилось?

— Там…

Она запнулась, явно не зная, как обозначить то, что видела. И это встревожило меня еще больше.

— Ну? — поторопила я, осторожно подходя к окну, чтобы рассмотреть, что происходит во дворе. Но там все было на первый взгляд абсолютно тихо.

— Тот… дядя. Который… папа.

Я удивленно захлопала ресницами. Богданов? Здесь? В такую рань?

— А ты мне дашь еще какао? — спросила Леся, неловко потупившись.

Только теперь я заметила, что у дочери в руках нет ее любимой кружки, с которой она вышла из дома.

— А где твоя чашка? — поинтересовалась я, попытавшись понять, что кроется за ее упертым в пол взглядом. — Разбила?

— Я ему отдала… он замерз.

Вот оно что! Выходит, Богданов тут торчит уже давно? Стало даже интересно — зачем? Разве мы с ним уже не поставили точку, не выяснили все, что нужно? Или он хотел увидеть Лесю? Но почему с утра пораньше?

— Держи свой какао, — сказала я дочери, наполняя напитком новую кружку. — А я схожу… узнаю, зачем тут… этот человек.

— Мамочка… — раздался ее жалобный голосок мне вслед.

— Что такое?

— Прости меня, — неожиданно шмыгнула носом дочь. — Папа мне сказал, как плохо он сделал… Хочешь, мы его тоже выгоним?

Я с грустью улыбнулась. Она смотрела на меня виновато, но при этом я прекрасно понимала — дочь не в состоянии осознать сейчас всего, через что я прошла. И даже зная, что отец поступил плохо… она все равно к нему тянулась. В конце концов, тем, кого хотят выгнать, не отдают свое какао.

— Мы посмотрим на его поведение, — рассудила я, и, быстро накинув на себя теплый кардиган, спустилась по ступенькам вниз.

Арсений обнаружился в окруженном зеленой изгородью дворике — том самом, где мы с ним говорили в последний раз. Он сидел, задумчиво глядя на Лесину кружку с какао, до которого так и не дотронулся.

— Вот скажи мне, Богданов… — начала я. — Разве я слишком многого у тебя просила?

Он медленно обернулся в мою сторону, непонимающе нахмурился. Я невольно отметила темные впадины под его глазами, словно он не спал всю ночь, и бледное, осунувшееся лицо.

— Все, что я от тебя хотела — чтобы ты стал нормальным отцом, — продолжила я говорить. — А вместо этого что? Считаешь нормальным, что дочь обнаружила тебя здесь поутру в таком виде?

Он поднялся с места, растерянно оглянулся по сторонам и сказал:

— Извини, я об этом не подумал.

Комментировать это заявление я не стала, хоть и очень хотелось отпустить в его адрес что-нибудь язвительное. Вместо этого спросила:

— Что ты тут делаешь?

Он криво усмехнулся:

— Ты не стала меня слушать, поэтому я решил взять тебя измором, карауля под окном.

Я осуждающе покачала головой:

— Баллов тебе это не добавляет. Я ведь уже сказала, Арс — мне совершенно неинтересно, что ты скажешь.

Он сократил расстояние между нами до минимума. Навис надо мной, взглянул с задумчивым прищуром в глаза.

— Я понимаю, что тебе это не нужно, Ава, — признал спокойно. — Но это нужно мне…

Я усмехнулась, поражаясь ему в который уже раз.

— По-твоему, это должно меня волновать?

Он отвернулся, поджав губы так, что они побелели. Кинул резким, надломленным голосом:

— Не должно. Просто мне, наверно, не хочется верить… что тебе действительно все равно.

Его слова поставили меня в тупик. Ну чего он хотел от меня теперь, чего добивался? Я ведь и так согласилась на то, чего он требовал — отдала ему биоматериал для теста, позволила стать Лесе отцом… Так что еще этому человеку было от меня нужно?..

Я собиралась задать этот вопрос вслух, но в этот момент скрипнули ворота и знакомый голос окликнул:

— Рори! Ты тут?

Я бросила на Богданова короткий взгляд, означавший — стой тут и не высовывайся, и прошла обратно к дому.

Чуть приоткрыв ворота, во двор заглядывал наш сосед — Вадим, который нередко брал у меня цветы. Для мамы, как он почему-то считал нужным объяснить.

— Вадик, — улыбнулась я. — Доброе утро.

— Доброе, — расцвел он в ответной улыбке. — Можно к тебе?

— Конечно, — кивнула я. — Ты за тем, за чем обычно или… по другой причине?

Что заставило меня задать последний вопрос — я не знала и сама, но отчего-то Вадик вдруг смутился, а следом за ним и я тоже.

Мне вдруг показалось, что он смотрит на меня как-то… странно. С робкой заинтересованностью, которой я прежде не замечала. Или не хотела замечать? После всей этой истории с Арсом я с трудом подпускала к себе новых людей и почти никогда — мужчин. Так было спокойнее. Но теперь, после всего, что высказала бывшему мужу… удивительным образом ощущала себя словно вновь родившейся. Свободной. И способной смотреть иначе на привычные вещи.

— А если… по другой? — негромко спросил Вадик, как-то незаметно оказавшись рядом.

Я замерла, растерявшись. И ничего не успела сказать в ответ, потому что позади меня послышались шаги и сухой голос вопросил:

— И по какой же, можно узнать?

Богданов встал рядом со мной, начисто наплевав на мою молчаливую просьбу и с улыбкой акулы, завидевшей добычу, протянул Вадику руку и сказал:

— Кстати, будем знакомы. Меня зовут Арсений, я муж Авроры. А вы?..

Поначалу я опешила. Не столько от сказанного, сколько от того, что Богданов до такой степени обнаглел. Муж он мне, видите ли! А о том, что уже много лет назад он это звание утратил, Арс, видимо, решил не сообщать!

Я закипела. Хотелось придушить его прямо на этом месте, но вот Вадика пугать подобной сценой я не планировала.

Он стоял, переводя растерянный взгляд с меня на Арса и обратно, и я поняла, что пора уже что-то делать. Как минимум — ставить Богданова на место. То место, которое он сам для себя давно определил, а теперь пытался переобуться на ходу. Черта же с два!

— Арсений забыл кое-что уточнить, — улыбнулась я, посылая в сторону «мужа» алчущий крови взгляд. — Он — мой бывший муж. И он уже уходит.

Арс ничуть не смутился. Даже бровью не повел, когда парировал:

— Вообще-то, я никуда не собираюсь. И раз уж ты решила придраться к формулировке… определение «будущий муж» тебя устроит больше?

Все шло прахом. Арсений нес какую-то ересь, а мне вдруг захотелось отчаянно взвыть, потому что заметила, как в глазах Вадика появилась незнакомая мне прежде отчужденность. Не зная, что еще сделать, я с силой, со всей дури, наступила Богданову на ногу — вряд ли так больно, как хотелось, но он, по крайней мере, болезненно охнул. А я быстро проговорила:

— Вадик, я тебя провожу.

Кинув быстрый взгляд за спину, чтобы убедиться, что враг, пусть и временно, но нейтрализован, я вышла вместе с соседом за ворота и плотно прикрыла их за собой.

— Извини, что так вышло, — сказала искренне.

— Ничего, я все понял… — коротко откликнулся Вадик.

А у меня почему-то внутри защемило от того, как он это сказал. Словно поставил точку.

Не зная, почему мне так важно его переубедить — а может, я хотела убедить в этом себя саму? — я сказала:

— Все, что он сказал — ложь. Не знаю, почему он наговорил все это и мне жаль, что ты стал свидетелем подобной сцены…

— Правда? — спросил Вадим, внимательно вглядываясь мне в глаза.

Я не была уверена, что правильно поняла его вопрос. Ответила первое, что пришло вообще на ум.

— Да, мне правда жаль…

— Нет, — мотнул он головой. — Правда, что он солгал?

— Естественно! — откликнулась я горячо, снова ощущая, как на меня накатывает возмущение.

— Он приревновал, — заметил Вадик, вновь странно-испытующе на меня глядя.

— Глупости, — отмахнулась я. — Он это просто назло.

— А если не глупости? — спросил Вадим, внезапно оказываясь ко мне так близко, как никогда прежде.

— Я не понимаю…

— Я хотел позвать тебя куда-нибудь.

Он произнес это таким тоном, словно готовился прыгнуть вниз со скалы. Сделав глубокий вдох, решительно добавил:

— Я вообще заходил к тебе не ради цветов, Рори. Все это время мне просто нужен был повод тебя увидеть.

От этого заявления, от этой отчаянной решимости я буквально онемела. Стояла, глядя на него широко распахнутыми глазами и не могла понять, что чувствую от этого признания. А он, тем временем, продолжил:

— Ты всегда смотрела на меня так, словно даже не видела. А сегодня мне показалось, будто что-то изменилось и я… рискнул. Зря, наверно. Но уже все равно поздно.

Он грустно улыбнулся, наверняка ожидая от меня какой-то реакции. Не торопил с ответом, но и не отступал. Просто ждал.

А я просто не знала, что делать. Возможно, Галина Ивановна была права — мне пора было налаживать личную жизнь. И утром мне казалось, что я готова переступить через прошлое, но вот теперь, когда передо мной был шанс… я совершенно не представляла, что делать. Не понимала, чего хочу.

— Мам! — раздался неподалеку голос Леси. — Мам, ты где? Мы в садик опоздаем!

Я испуганно встрепенулась. Проклятье, за всеми этими потрясениями я совсем забыла, что нужно везти дочь в сад!

— Мне нужно бежать, — произнесла я с сожалением. — Как только вернусь из садика, загляну к вам и принесу цветы…

На лице Вадика проступило разочарование, которое он не стал даже пытаться скрыть.

— И поговорим… еще, — пообещала я. — Прости.

Я одним коротким, неловким движением сжала его руку и отступила, скрываясь за воротами, где меня поджидал ворох проблем в виде бывшего мужа и дочери, которую могла не успеть доставить в садик.

— Ты оделась? — спросила я Лесю, стоявшую рядом с Богдановым, все еще торчащим тут ни к селу, ни к городу, как репей посреди ромашкового поля.

— Я носок второй не нашла, — поморщилась она в ответ и я опустила взгляд на ее ноги.

На одной ноге красовался желтый носок с голубыми кошачьими мордочками, на другой — зеленый с красными цветами. Я отчаянно всплеснула руками:

— А двух одинаковых носков не нашлось?

— А по-моему, так даже веселее, — заметил Богданов, улыбаясь Леське.

— Лесь, иди в дом, я сейчас подойду, — скомандовала я, прерывая намечавшийся и совершенно не нужный мне диалог.

Она послушалась, но явно неохотно. Убедившись, что дочь вошла внутрь (и теперь подглядывала за нами из окна), я развернулась к Богданову и отчеканила:

— Даю тебе пять минут на то, чтобы найти отсюда выход. Подсказка — он прямо перед тобой.

— Но мы еще не поговорили, — хватило у него наглости возразить.

— Ты наговорил уже достаточно! — мгновенно завелась я. — И кто тебе вообще дал на это право?! Ты только вдумайся в свои действия! Сначала ты тайком оккупируешь мой двор, потом пугаешь мою дочь, затем несешь какой-то бред в присутствии моего соседа! Ты вообще в своем уме, Богданов?!

Он смотрел на меня молча. И что окончательно выбивало из колеи — почему-то улыбался.

— Ты красивая, — сказал неожиданно. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас красивая.

От этих слов у меня буквально пропал дар речи. Словно снова стала той наивной дурой, что влюбилась в него после одного-единственного танца.

— Выметайся отсюда, — удалось мне наконец из себя выдавить. — И будь добр, больше не приезжай без приглашения!

Он помедлил, прежде, чем сделать то, что я просила. Уже выйдя за ворота, обернулся и произнес:

— Я хотел бы сказать, что мне жаль того, что я тут наговорил этому твоему соседу, но это будет ложью. Мне не жаль, Ава. Я озвучил то, чего хотел.

И с этими словами он ушел, оставив меня гадать о том, что все это могло вообще значить.