Заложница в академии

Глава пятнадцатая. Дыхание

|ДЫХАНИЕ, я, ср.

1. Процесс поглощения кислорода и выделения углекислого газа живыми организмами.|

— Дыхание — основа успешного заклинания. Правильное дыхание — это прежде всего спокойствие, свобода и фантазия. Спокойствие… — профессор Мерла медленно поднимает руки над головой, потом опускает и смотрит на студентов, намекая, что им самое время начать повторять за ней. — Свобода, — её голос будто летит, громкий и звонкий. — Фантазия, — и она водит вокруг себя руками, шевеля пальчиками, будто бабочками.

Странная.

Всё, что может сказать про профессора Брайт — это то, что она странная!

В аудитории у всех сквашенные лица, мол, зачем нам учиться дышать? Одна только Лю Пьюран сидит за первой партой с горящим сумасшедшим взглядом.

— Конечно, каждый из вас думает, что умеет дышать, — улыбается профессор.

Она высокая, худая, в чёрном платье-макси с цветочным принтом. Длинные волосы струятся по спине гладкими волнами, а глаза так ярко подведены лимонно-жёлтыми тенями, что светятся, как у ястреба.

— И вы правы. Но как вы умеете — большой вопрос. В обычной жизни вам не приходилось читать длинные формулы, не сбиваясь с ритма. А для некоторых заклинаний дыхание и вовсе играет клю-че-ву-ю роль! Сейчас простой тест. Кто уверен, что дышит прекрасно?

Дюжина человек поднимает руки.

— Вот вы, юная леди, выйдите к доске, — она указывает на Нимею Нока, и та с самодовольной ухмылкой встаёт из-за парты.

— Сейчас я попрошу вас на одном дыхании досчитать… ну, скажем, до пятидесяти? Как вам это? Без метронома, в комфортной для вас скорости.

Нимея фыркает и начинает быстро считать, но после двадцати трёх рефлекторно забирает воздух в лёгкие, не справившись с дыханием.

— М-м… как жаль, — всплескивает руками профессор, будто и правда сокрушается. — Садитесь, Нимея.

— А ещё попытку?

— Нет, нет. Не стоит. Ещё желающие?

Практически все заинтересованно поднимают руки.

— Тогда давайте на местах, иначе пары нам не хватит. Три… два… один… начали!

Считать все начинают синхронно, но после пятнадцати отваливаются первые задохнувшиеся. До тридцати доходят Лю, Брайт и ещё несколько ребят.

На тридцати четырёх Брайт прекращает считать из-за головокружения и страха запеть от паники, а Лю с гордой улыбкой прекращает последней на сорока трёх.

— Браво, мисс Пьюран! Очень неплохо!

— Я занималась вокалом, — улыбается она и слегка краснеет.

Типичная сладкая вата, с улыбкой вздыхает Брайт, глядя на розовые щёки Лю.

— А вот Масон это не помогло, — кричит кто-то с задней парты, и все начинают хохотать.

— Простите? — профессор поднимает одну бровь и чуть щурится.

— А она главная вокалистка тут! Сирена, знаете ли!

— О, правда? Настоящая Сирена? — профессор совершенно бесцеремонно смотрит Брайт прямо в глаза, будто на интересный выставочный экспонат. — Я думала, вы можете дышать даже кожей, — шепчет странная профессорша. — Хотя, — повышает голос, обращаясь теперь ко всем. — Каждый из вас может дышать кожей! Имейте ввиду, ваш объём воздуха бесконечен, хоть вам и кажется, что его не хватит на тридцать чисел. Но почему не справились вы? — и снова выделяет Брайт.

Та молчит, плотно сжав губы. Она чувствует отвращение к профессорше.

Почему? Потому!

Неужели все траминерцы такие отбитые?

Потом Брайт встаёт из-за парты, идёт к профессорскому столу. Смешки прекращаются. На столе графин с водой, Брайт наливает из него три четверти в стакан, опускает туда кончики пальцев. Свободной рукой запускает метроном.

— Раз, два, три…

Она считает в темпе метронома, это намного сложнее, чем то, что делала Нимея.

— Четыре, пять, шесть…

И держится, чтобы не запеть.

На самом деле ей и правда не трудно выполнить такое задание, но… вода. Ей всё время нужна вода, именно она в первую очередь даёт жизнь, а не воздух, как у остальных. И со стороны профессора было паршивым поступком заострить на Брайт и её способностях внимание. Это или простодушие или невероятная жестокость!

Смешков больше нет, после пятидесяти все с интересом пригибаются к партам, будто следят за скачками и поставили неплохие ставки.

— Семьдесят три, семьдесят четыре… я могу продолжать бесконечно! — вздыхает Брайт.

— Спасибо за демонстрацию, — профессор, кажется, уязвлена и крайне недовольна. Она больше не выглядит, как милый безобидный цветочек в несуразном платье. — Но вы использовали воду! А вы попробуйте без неё!

— Я попробовала, вместе со всеми. Досчитала до тридцати четырёх, если не ошибаюсь, — жмёт плечами Брайт. — Без воды я ничем не отличаюсь от других людей.

И плотно сжимает челюсти.

Несправедливость! Жгучая и противная!

Её выставили “особенной”, а потом удивились, что она “особенная” только при определённых обстоятельствах? Блин… да! Так и есть, и что?

Самый мерзкий вид расизма! Простодушный, глупый, намекающий, что человек сам себя не считает “таким, как все”.

Когда эти люди поймут, что все в мире не такие, как все? Это же такая простая истина.

Брайт смотрит на профессора злобно, и та не выдерживает.

— Сбавьте тон. Никто вас не оскорблял! Вы можете гордиться своим происхождением и не тыча его под нос всем и каждому, — тон у профессорши почти ласковый, но требовательный.

Она делает вид, что ведёт себя вежливо и справедливо.

Возглас: “Но я никому ничего не “тыкала”!” — застревает у Брайт в горле, она не способна сейчас вступать в полемику и доказывать очевидные вещи.

— Можете идти. Вы, кажется, на сегодня достаточно узнали. Вернётесь, когда сможете досчитать до семидесяти двух без спецэффектов!

Брайт задыхается обидой, но молчит.

— И, — окликает профессор. — Вы одеты не по форме.

— Знаю, спасибо, — спокойно отвечает Брайт и уходит из аудитории.

Ну и хорошо! Можно просто побыть в одиночестве! Прекрасно же!

Кофе не хочется, булочку тоже. Не хочется сталкиваться с Хардином, который непременно явится, стоит уединиться. И не хочется попасть на ковёр к декану за то, что шляется по коридорам, это один из немногих, с кем появилось желание дружить.

Ноги несут к библиотеке. Вот он плюс необъятного рюкзака. Там нашлось место для бутылки сока, шоколадки и старого доброго скетчбука.

Все одиночки в итоге чем-то увлекаются. Брайт любила рисовать. Без особого мастерства, даже без хорошей практики. Она не тренировалась, срисовывая, не брала уроки. Просто пыталась копировать окружающую реальность в тишине и одиночестве. Рисование — самое тихое и незаметное хобби из всех.

В библиотеке по итогам вчерашней отработки появилась пара рабочих столов и у одного из них даже стоял кожаный диванчик, как прежде. Брайт протирает обивку салфеткой, достаёт скетчбук, карандаш и ножик, а потом падает за рабочий стол и прикрывает глаза.

Успокоиться.

И ни о чём не думать.

Для них для всех она просто монстр, которого нужно бояться. Странная девочка, даже более странная, чем Иная.

Они не со зла.

Они не привыкли.

А потом по щеке сбегает позорная слезинка.

— Успокойся, — велит себе Брайт, пока в горле клокочет злоба. — Успокойся, я сказала!

Паника не отступает.

Пришёл бы кто и вправил мозги. Заставил не обращать внимание на всяких придурков, во главе с профессором-расисткой.

Самое обидное, что всё было так не очевидно, не на поверхности, никто даже не понял, наверняка, что задело Брайт.

Она достаёт свой мини-проигрыватель и выдёргивает из него наушники. При помощи простенького бытового заклинания создаёт динамик и библиотеку окутывает музыка. Прекрасно. Теперь чуть лучше.

Брайт берёт мягкий карандаш, нож и начинает строгать. В этом занятии есть что-то медитативное. Удар — кончик заостряется, ещё удар — подтачивается с другой стороны.

Раз… раз… раз…

— Раз… два… три… четыре… — и голос срывается.

— Раз… два… три… четыре… пять… — она резко втягивает воздух и закашливается.

Карандаш ломается, можно начинать всё с начала.

Брайт не представляет, как это — дышать долго, только голова начинает кружиться и саднит в горле. А ещё продолжает выплёскиваться злость.

Наточенный карандаш царапает бумагу, он острый и оставляет хорошую, яркую линию. Маслянисто блестит на желтоватом листе.

Штрихи неровные, неумелые, но Брайт и не готовит выставку. Она штрихует неправильно, крест-накрест. Детали обводит с отчаянным фанатизмом дилетанта, тени накладывает как попало, но это высвобождает негатив. До чего хорошо, до чего приятно.

— Раз… два… три… четыре… пять… шесть… МАТЬ ВАШУ… семь! — и штрихует, как сумасшедшая, пока грифель не ломается.

Карандаш летит в стену и в стороны разлетаются возмущённые книги по этикету.

Раз, раз, раз! Локоть бьётся о стол, отрезвляя и ослепляя вспышкой боли.

Брайт смотрит на листок.

Судорожно глотает воздух и начинает навзрыд рыдать.

Она, как обычно, задумалась и рисовала что попало, что в голову придёт. На рисунке папа. А внутри становится так чертовски больно, будто кто-то режет ножом, выпуская кровь. Почки-печень-сердце — всё лопается, заливая полости.

От рыданий закладывает уши и вибрирует тело.

— Какого хрена… — она замирает от звука постороннего голоса. — Ты не даёшь… — начинает вытирать мокрое перепачканное тушью лицо. — Мне писать… курсовую? — над ней нависает фигура.

Мужские кулаки упираются в столешницу, руки напряжены так, что вздулись вены.

— Какого хрена ты не на парах, и вместо этого рыдаешь над паршивым рисунком? — повторяет гость, тыча пальцем в портрет Блэка Масона.

— Это всё… — шепчет Брайт. — Из-за тебя!

И бросается на Рейва Хейза с кулаками.

— Чёртовы Истинные! Ненавижу!