Завладей мной

— Какова причина смерти? — спрашивает он, взгляд всё так же прикован ко мне.

Патологоанатом тяжело вздыхает.

— Точно сказать рано, пока не будет полной аутопсии. Но очевидны травма головы и удушение при помощи постороннего предмета.

Я нахмурилась, стирая слёзы со щёк тыльной стороной ладони. Сам факт, что кто-то поднял руку на Джейка, уже выворачивал изнутри. Но посторонний предмет?

— Что вы имеете в виду? — хриплю я.

— На коже нет следов пальцев. Нет и характерных вдавленных линий от верёвки или проволоки, — объясняет врач, нахмурившись с неподдельным недоумением. — Я никогда не видел ничего подобного. Это… уникально.

Прежде чем я успела хоть как-то осознать его пугающие слова, патологоанатом продолжил:

— Но в этом не может быть сомнений — убийство совершено в приступе ярости. У жертвы отсутствуют кисти рук и глазные яблоки.

Мой желудок скрутило, тошнота подступила к горлу. Его глаза. Его руки. Исчезли. Это было не просто убийство — это был акт чудовищной, извращённой жестокости.

— Господи… — пробормотал Ноа сквозь зубы.

Мы поблагодарили патологоанатома и почти выбежали из комнаты. Стоило нам оказаться в коридоре, как боль, которую я до этого тщетно пыталась сдержать, прорвалась наружу. Судорожный, рвущий душу всхлип сорвался с моей груди. Слёзы мгновенно застлали глаза.

Ноа не колебался ни секунды. Его руки обвили меня, он прижал меня к себе, уткнув мою голову в своё плечо.

— Я рядом, — прошептал он в мои волосы, голосом низким, гулким, отдающимся прямо в ухо.

Он стоял неподвижно, будто целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько минут. Ноа не произнёс больше ни слова, не пытался утешить банальными фразами или «исправить» происходящее. Он просто держал меня, пока мои рыдания постепенно не сменились тихими, дрожащими вздохами.

Как я должна всё это объяснить? Родителям Джейка? Я десятки раз сообщала семьям о страшной утрате, передавала невыносимый удар горя, — и никогда, ни разу это не становилось легче. Но теперь… теперь всё было иначе.

Это был не очередной случай, не очередная жертва. Это был Джейк. Часть моей жизни. Его смерть ощущалась так, словно вырвали кусок моего прошлого и будущего одновременно.

В тот вечер в ресторане мы строили планы встретиться снова «скоро», за чашкой кофе. «Скоро»… Мы не знали, что та встреча окажется последней. Последний раз, когда я видела его лёгкую улыбку, слышала его искренний смех.

Грудь сдавило, когда я задержала дыхание и набрала номер его матери. Каждый гудок отзывался ударом молота, ведь я знала, какой непереносимый груз слов мне придётся возложить на её сердце.

Я поймаю ублюдка, что сделал это. Найду его — чего бы это ни стоило. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

ГЛАВА 17

ДЭЙН

Почему, чёрт возьми, я так нервничаю? После того, что случилось — ну ладно, почти случилось — этим утром, моя жизнь превратилась в хаотичный калейдоскоп из нелепых промахов и публичных унижений. Будто вся моя операционная система подхватила вирус под названием «Сэйдж».

Я едва мог сосредоточиться хоть на чём-то. Сидел, когда клиенты изливали мне душу, делились, наверное, самыми мрачными секретами, а я в это время в уме высчитывал идеальный угол линии её челюсти.

Я чуть не попытался расплатиться за продукты своей библиотечной картой. И это только начало. Я даже ухитрился удариться головой о дверной косяк, задумавшись о всех до смешного откровенных, дьявольски изощрённых способах, как я хочу оттрахать Сэйдж.

Она как наркотик. Красивая, захватывающе-опасная зависимость. И, похоже, я прямо сейчас переживаю ломку. Каждая клетка моего тела вопит о дозе.

Я уже пятнадцать минут сижу в машине у её дома, пытаясь успокоить свои бешеные мысли. Моё сжатие руля, наверное, уже могло бы превратить его в смятую кучу металла.

Мы не разговаривали с утра, и теперь я выгляжу как жалкий трус, слишком нервный, чтобы просто выйти из машины и пройти каких-то десять шагов. Моя «героическая» задница застряла здесь, парализованная, как олень в свете фар.

Я стучу пальцами по рулю, звук вторит бешеному биению моего сердца. Я смотрю на тусклый свет часов. 6:57. Три минуты. У меня ровно три минуты, чтобы вытащить голову из жопы и вспомнить, как быть нормальным человеком, а не влюблённым, неуклюжим щенком. Последние дни я хожу, как на иголках, нервы натянуты сильнее, чем струна скрипки. Спать толком не могу, питаюсь лишь остывшим кофе да случайными горстями сухих хлопьев. Даже Брент вчера звонил, чтобы проверить, жив ли я.

Я моргаю несколько раз, втягиваю глубокий, прерывистый вдох — и это ни хрена не помогает унять землетрясение внутри. Но ровно в 7 вечера я всё-таки открываю дверь машины и выхожу.

Прохладный вечерний воздух обдаёт кожу, но он не способен остудить огонь, пульсирующий под ней. Я иду к её двери, и каждый шаг кажется странно тяжёлым.

Я делаю ещё один глубокий вдох, готовлюсь постучать — кулак уже поднят, — но дверь распахивается прежде, чем я успеваю коснуться её. Сэйдж стоит прямо передо мной. Видение. Смотрит на меня своими завораживающими, разными глазами. А я застываю в нелепой позе с кулаком на весу и челюстью, наверняка отвисшей до пола.

— Привет… — выдавливаю я сиплым голосом, но она хватает меня за рубашку и резко тянет внутрь, прижимая свои губы к моим.

Поцелуй обрушился, как прорыв плотины. В нём было всё — накопившееся напряжение, невысказанная жажда, оголённая, бесстыдная потребность. Её губы были горячими, требовательными, с лёгким привкусом мяты.

— Слава богу, — выдыхает она мне в губы, уже неловко возясь с пуговицами на моей рубашке.

Я успеваю схватить её за запястья, не давая ткани соскользнуть с моих плеч на пол. Мозг едва справляется с происходящим.

— Эй, эй, погоди, малышка. Что происходит?

Она отворачивается, избегая моего взгляда. И у меня всё внутри переворачивается, когда я вижу, как по её щеке катится одинокая слеза, блеснувшая в тусклом свете.

— Эй, что случилось? — я осторожно поднимаю её подбородок, заставляя снова посмотреть мне в глаза. Большим пальцем провожу по изгибу её челюсти, чувствую, как кожа чуть дрожит. Её нижняя губа подрагивает — крошечное, беспомощное движение, которое разрывает меня изнутри.

Я стираю слезинку лёгким движением.

— Хочешь поговорить?

Она качает головой — медленно, отчётливо.

— Нет. Не сейчас, — ее взгляд опускается с моих глаз на грудь, и, не прерывая контакта, пальцы снова тянутся к моей рубашке. Ткань плавно сползает с моих плеч.

Её глаза, потемневшие, отчаянные, снова находят мои.

— Единственное, чего я хочу сейчас, — её голос едва слышен. — Это тебя. Пожалуйста.

Её ладони скользят по моему животу, едва касаясь кожи, прочерчивая медленную, мучительно чувственную линию вверх, по горячей поверхности груди. Каждая клетка под её прикосновением вспыхивает.

И, не думая больше ни о чём, я хватаю её за затылок, вплетаюсь пальцами в мягкие пряди и притягиваю ближе. Глухой, первобытный стон рвётся из моей груди.

Наши губы снова встречаются в голодном безумии.

Вкус её губ был почти невыносимым. Я углубляю поцелуй, позволяя зубам зацепить и слегка потянуть её распухшую нижнюю губу. Её тихий, прерывистый всхлип вырывается наружу.

Этот звук… чёрт, это было как музыка.

Я отстраняюсь на мгновение, чтобы рассмотреть её лицо, впитать каждую, блядь, деталь.

Снова.

И снова.

Её зрачки расширены, цвет глаз почти неразличим, когда она смотрит на меня. Её грудь часто вздымается, дыхание рвётся так же суматошно, как и моё собственное сердце.

Я снова тянусь к ней, не в силах удержаться. Провожу языком по щеке, стирая последнюю слезинку, ощущая её вкус, её соль.

— Моя.