Ад для новенькой

Глава 12. Роза

Конечно, я догадывалась по поведению Адама со мной, что не поверил он в моё вранье о телефонном разговоре с папой. Но всё равно отказывалась это признавать. Надеялась, что справимся как-то, замнём это всё…

Выдержала все колючки и провокации Адама в тот день. Была готова на следующий же искать способы примирения: например, самой его первой поцеловать… Вне универа. Понятия не имею, почему именно такая идея первой пришла в голову. И почему я вообще абсолютно без колебаний и, если честно, даже с охотой иду на поцелуи с Адамом. Но ведь на него это действует… Правда действует. Я же чувствую.

Заигралась? Возможно. Настолько, что и сама уже с трудом соображаю, где грань, и какие цели преследую в тот или иной момент. Но позволяю себе это: слишком уж силён страх всё испортить. В случае моего разоблачения от Адама ведь чего угодно ждать можно…

Понимала это, но всё равно не была готова к его внезапному исчезновению. На следующий же день не пришёл в универ. Конечно, это насторожило и даже напрягло, но ещё терпимо было. На следующий уже боролась с желанием написать, позвонить… Проиграла. Набрала его, чтобы узнать, что абонент недоступен. Зашла в сети, чтобы обнаружить, что Адам туда не заходит.

И вот тогда начался настоящий кошмар.

Я даже и представить себе не могла, что способна так накручиваться. Всегда считала разум своей сильной стороной, привыкла контролировать эмоции. Анализировать себя и их, понимать, когда надо остановиться и чем себе помочь. Куда там!

Я звонила ему снова и снова. Я писала сообщения, а они висели непрочитанными. Удаляла их, а через некоторое время строчила новые…

Я говорила с ребятами в универе, пытаясь понять, знает ли кто-то что-то, слышал ли. Были ли такие исчезновения у Адама раньше. Чёрт возьми, я даже пришла с этим к ректору! А потом высказывала папе, что всё из-за его звонков и методов. Нормальные психотерапевты не подсылают никого к своим пациентам. Всё это слишком навязчиво и грубо. Некрасиво даже.

Но даже вывалив всё это, я не успокаивалась. Внутренний раздрай всё никак не отпускал, воплощаясь теперь и в тревожных снах. Ведь не пропадают люди просто так… Если бы просто не хотел меня видеть, стал бы вообще не заходить в соцсети ради этого? Двадцать первый век, все в гаджетах постоянно. А Адам не был нигде онлайн уже две недели. Я проверяла каждый день — да что там — час, а иногда и минуты.

Волновалась, да. И очень сильно: напряжение и чуть ли не мандраж не отпускали меня почти никогда за это время, что бы ни делала. Постоянно подсознательно ждала, а чего, толком не понимала.

Слова папы про то, что Адам пережил что-то ужасное, не отпускают. К сожалению, мой родитель не ошибается в людях, а тем более, пациентах. Да и сама ведь чувствовала… Чуть ли не с первого дня взаимодействия с этим ежом колючим, а не парнем, чувствовала.

И теперь не отпускает тревога, что что-то случилось. Или может произойти… Может, Адам и без того на грани был, а наш с папой финт только подтолкнул его к чему-то?

Наплевать на всё, что было и будет. Не реагирую даже на папу, строго отчитывающего меня за то, что слишком вовлеклась. На его друга-ректора, «отчислившего» меня из универа раньше времени. На всё, что было между мной и Адамом: перепалки, дерзость, противостояние. На всё, что может быть от моего вмешательства. На то, кто и что обо мне подумает.

Потому что теперь ничего нет важнее, чем узнать, что происходит. Убедиться, что он в порядке. Хотя бы относительном…

************

В итоге я дохожу до того, что ворую у ректора адрес Адама. Не совсем в буквальном смысле, конечно… Просто делаю всё, чтобы быть убедительной. Захожу к нему как раз в день моего «отчисления», благодарю, что пошёл навстречу с «переводом». Прошу прощения за возможные проблемы, которые ему организовала. Просто болтаю с ним о жизни, как будто меня в этот момент не подмывает делать совсем другое. Как будто не разрывает на части нетерпением и теперь не просто волнением и тревогой — диким страхом. Умудряюсь держать лицо, говоря с ним столько, сколько понадобится для того, чтобы бдительность потерял.

Потом заявляю, что мне надо зайти на сайт универа с компа, где выполнен админский вход: мол, я начинала делать один проект как студентка этого универа, и там мои данные внесены. Типа я не хочу, чтобы они светлись, раз уж тут теперь даже для галочки не учусь. Звучит в целом глупо — но всё зависит от подачи информации. С этим я справляюсь так, что у ректора даже вопросов никаких не возникает. Легко подпускает меня за свой комп, а там и вправду всё-всё по универу. В том числе и информация по студентам. Не на сайте универа, конечно: в базе данных, ну так и я на сайт даже не захожу. Сразу нужную группу и фамилию нахожу, параллельно умудрясь разговаривать с ректором: чтобы отвлекать его от моих действий. Адрес Адама получаю довольно скоро…

И только потом, когда умудряюсь его сфоткать, заговариваю с ректором о самом парне. Как бы невзначай… Должно быть беспалевно: я ведь сюда из-за Адама приходила якобы учиться, и о нашей с папой авантюре его друг знал. Обыденно интересуюсь у ректора, нет ли новостей, внутренне дрожа от волнения. Никакой новой информации не получаю. Ректор только подытоживает, что Адам сам по себе сложный парень и в этом универе у него уже чего только не было. И прогулы подобные в том числе. И вообще нахрен всех посылал не раз: как словами, так и поступками. Ребят в страхе держит… И всякое такое прочее.

Толком не слушаю — уверена, большую часть ректор по слухам рассказывает, а не по реальности. Он ведь им вполне верит — взять хотя бы то, что папе про меня и Адама наплёл. А я знаю этого парня… Отморозком его не назвать, несмотря на то, что иногда отчаянно пытается таким казаться. Просто броня…

И сквозь неё я намерена пробиться уже сегодня, если не поздно… Нет. Не хочу думать о том, что может быть поздно. Такого просто не должно быть!

Я не знаю, что ему скажу и как буду убеждать поделиться со мной прошлым, простить обман, довериться. Но мысль о том, что если не сейчас, то никогда; не позволяет остановиться на пути в его дом.

Чем ближе нужная улица, тем сильнее колотится сердце. Ещё чуть-чуть — и перед глазами начнёт темнеть. Смесь страха; что с Адамом что-то не так, и волнения, что мои действия лишние и никому не нужные, заполняет голову; заставляет чувствовать себя беспомощной.

Нет, я всё равно не чувствую, что не имею право, что никто ему. Да и какая к чёрту разница? Куда важнее убедиться, что с ним всё в порядке.

В полнейшем смятении действую словно на автомате, не сразу даже сознавая, что вот уже несколько секунд жму кнопку его звонка.

Боже… От волнения кружится голова и подкашиваются ноги. Страх, что Адам уже давно и не дома, становится на передний план. Звоню уже беспрерывно, нетерпеливо мнусь на месте, пытаюсь даже в глазок заглянуть. Хотя он наверняка закрыт с той стороны.

Прислушиваюсь к звукам… Кажется даже шепчу дурацкое: «пожалуйста».

И дверь всё-таки открывается. Передо мной Адам… Вполне себе жив и здоров, а меня чуть ли не колотит тут. И плакать хочется. А ещё наброситься на него в истерике с кулаками и вываливать, что не имел права вот так исчезать, ни слова не сказав. Разве не понимает, каково это? Или за него никто и не волновался никогда? Во сколько же он тогда потерял родителей?..

Хочу знать это. Хочу знать о нём всё. Но в итоге лишь молчу, тяжело дыша, и смотрю на него. Адам тоже впивается в меня взглядом: напряжённым, пустым каким-то. Неверящим.

— Ты окончательно долбанулась? — пренебрежительно нарушает молчание. Насмешливо.

Это о моём визите сюда? На мгновение обдаёт обидой, но беру себя в руки. Снова держусь — как и все эти дни, каждый из которых обязан был привести к срыву. Сама не понимаю, как умудряюсь казаться спокойной снова и снова.

— Ты пропал на две недели, никто ничего о тебе не знал, и это ненормально, — мой голос всё-таки чуть дрожит на последних словах.

И хочется выпалить, что кто бы, блин, говорил насчёт «долбанулась». Непрошибаемый он вообще. Дурак…

Дёргает бровью и хмыкает.

— У тебя и твоего папочки теперь расширенные услуги? Включая выезды на дом?

Сердце пропускает удар. Да, я уже давно настроилась на то, что Адам знает; но всё равно словно врасплох застигнута. Не так уж просто это лицом к лицу выслушивать. Тем более, когда так враждебен…

В итоге только и молчу, силясь справиться с бурей внутри. Куда там — захлёстывает от всего разом. От его исчезновения и моих расшатанных страхами за две недели нервов, от моего разоблачения и его враждебности, от… От того, что стою тут перед ним как нуждающаяся. Уйти не могу, сдаться тоже. Умом понимаю, что его проблемы — не мои, но сердце принять этого не может. Оно вообще отказывается смириться, что что-то ужасное когда-то произошло именно с ним.

А явно не подозревающий о моём состоянии Адам вальяжно стоит в дверном проёме, плечом упираясь в косяк. Ещё и руки на груди складывает, издевательски ухмыляясь:

— И ко всем клиентам такой подход?

— Пациентам, — зачем-то поправляю севшим голосом. — Нет, ты первый… Единственный.

Нервно запинаюсь, говоря Адаму такие слова. Дурацкие ассоциации лезут в голову. Смущающие, ещё сильнее с толку сбивающие. Смотреть в его прищуренные в недоверии глаза всё сложнее становится.

— С чего такая честь? — на этот раз Адам спрашивает без насмешки, скорее сухо. Почти пусто…

Вздыхаю, настраиваясь на правдивый на этот раз рассказ. Ладно… Кажется, терять всё равно нечего.

— Я давно хотела работать в папином психологическом центре, но он всё считал, что я не готова. И вот, в очередной наш с ним об этом разговор… В общем, он привычно упирался, а я попросила испытать меня на чём-то серьёзном, — чуть снижаю голос, ведь уже с этого момента речь об Адаме…

И о том, что я знаю, насколько ему было нелегко. Знаю, что приходил к папе в центр. Что сам Адам и есть тот самый серьёзный случай…

Смотрит на меня безотрывно и усмехается неопределённо. Больше вопросов не задаёт и ничего не говорит — даже во время паузы.

Снова вздыхаю, прежде чем продолжить:

— Папа никогда не ведёт себя так с пациентами, он вообще считает, что терапия действенна там, где пациент того хочет, — Боже, как же не по себе говорить это всё Адаму в лицо, подразумевая его как пациента. Разве я так его воспринимаю? — Но ты его зацепил, он запомнил тебя. Плюс так получилось, что ты учишься в универе, где ректор — друг папы. В общем, это было, возможно, импульсивное решение, но мы правда думали, что так будет лучше для всех.

Папа хотел ему помочь. Не говорю это прямым текстом, но подразумеваю слишком очевидно. Неловко: преждевременно этим завожу речь, что у Адама есть проблемы. Но какие ещё варианты?

Страшно, что от этого он ещё сильнее отстранится… Дверь у меня перед лицом закроет, например. Помнится, папу вообще нахер послал из-за безобидных вопросов…

Но мне Адам так ничего и не говорит. Лишь молчит, смотрит… Напрягается всё сильнее, хоть и не останавливает меня. Но каким-то образом улавливаю, насколько натянутая струна он сейчас. Даже за внешним спокойствием…

И хотя меня саму едва ли не колотит внутри: не отошла я ещё от всего — силюсь продолжать как можно более спокойно:

— Да, я перевелась в твой универ невзаправду, история о моём переводе тоже ложь. Но всё остальное… — осекаюсь, облизнув разом пересохшие губы. — Всё остальное не было ложью.

Внутри всё сжимается от собственных слов. Я даже и не сознаю до конца, что именно имею в виду. А взгляд Адама становится тяжелее.

— Не было ложью, — эхом повторяет Адам, отведя всё-таки этот свой ковыряющий всё во мне взгляд. — Ты о чём?

Шумно сглатываю. В его голосе нет пренебрежения, но всё равно воспринимаю вопрос именно так. Слишком уж волнуюсь…

Господи, я ещё никогда чуть ли не каждую секунду не готовилась быть посланной нафиг. Выражение про ходьбу по тонкому льду прям отчётливо обретает смысл в моей голове. Но при этом всё равно уверенно отвечаю:

— О нашем общении. Оно было искренним. Если честно… — осекаюсь, сбиваясь, потому что подхожу к самому сложному. Тому, что придётся признать не только перед Адамом, но даже и перед собой: — Всё было искренним, — да, я, чёрт возьми, и о поцелуях тоже говорю. И аж вздрагиваю, когда Адам снова смотрит на меня. Только вот толком не замечаю, как именно: эмоции как будто глаза застилают, невидящим взглядом уставляюсь перед собой, даже толком не на него. — Я только в первый день пыталась воспринимать тебя, как пациента, но ты всеми своими действиями лишил меня этого шанса.

Издаю дурацкий нервный смешок, вспомнив, как Адам затащил меня в заброшенную кафедру и сразу набросился с поцелуями. А потом, чёрт возьми, пикник был…

По коже жаром обдаёт, как вспомню ту возмутительную выходку Ада — а на этот момент это был именно Ад — с Катей. Как смотрел на меня, двигаясь в ней....

У меня и тогда ощущение нашего воздействия ярким было, как будто это со мной Ад занимался тем необузданным пошлым сексом. А уж теперь… Когда мы сблизились… Когда стою тут перед ним и без того смущённая…

Молчит. Но усмехается как-то странно.

— В общем, задание давно перестало быть для меня основной мотивацией, — силюсь продолжить. — И сюда я пришла не потому, что папе это было нужно, а потому… Потому что это было нужно мне. Я волновалась. Я буквально с ума сходила, не понимая, где ты и что происходит. Я… — голос предательски срывается. — Я так больше не могу.

Сама без понятия, что имею в виду этой последней фразой. Но Адам смотрит пристальнее, причём очень серьёзно, хоть и с застывшей ухмылкой на губах.

— Ещё скажи, что ты влюбилась в меня, — бросает насмешливо. А потом сжимает челюсть так, что я вижу желваки на скулах. И вдруг добавляет чуть тише, то ли требуя, то ли даже… прося: — Скажи....

Боже… Сколько же надрыва в этом простом слове, сколько интимности сейчас между нами. Разом врасплох настигает. Смотрю на Адама, не веря, что действительно слышу это.

Не издевательский вопрос: это как раз вполне в его духе, но просьба… Как потребность звучит. Не просто желание, а необходимость, чтобы я это сделала.

Сглатываю, прислушиваясь к себе. Я ведь не ради этого пришла… Ну не влюбилась же в Адама на самом деле?

Но глядя в его напряжённое лицо, в потемневшие завораживающие особенным блеском глаза, я неожиданно сдаюсь:

— Да… — с трудом узнаю свой дрожащий голос. — Да, я в тебя… Влюбилась, — с каждым словом говорю всё тише и взгляд уже толком не удерживаю. А сердце-то как колотится…

Не знаю, поверит ли мне Адам, но оно явно верит. Откликается, сжимается волнительно…

Не смотрю на Адама, потому не вижу его реакцию. Вслух он её не выражает… Но в следующую секунду вдруг притягивает меня к себе резким рывком, сразу целуя.

Но целует при этом неспешно и почти мягко, отчаянно как-то. Теряюсь… Совсем Адам другой в этом поцелуе. Столько чувственности, жажды даже, но в то же время осторожности щемящей.

Правда верит мне? И даже более того… Хочет верить?

Отвечаю. Обнимаю за шею, пальцами волосы на затылке перебираю, толкаюсь языком в рот. Меня срывает мгновенно. Каждый поцелуй с Адамом ведёт именно к этому, но если раньше я сопротивлялась подобным ощущениям, теперь просто не могу. К чёрту благоразумие и мысли о том, что будет дальше. Сейчас мы слишком явно тянемся друг к другу, даже нуждаемся.

И Адам теперь целует иначе. Торопливо, голодно, жадно, глубоко. Берёт меня за талию, к себе жмёт, крепко держит. Пьянит напором и собой.

Чувствую его возбуждение, да и сама хочу дальнейшего. Так сильно, как никогда и ни с кем. Хотя у меня и был всего один парень…

Адам затягивает меня к себе в квартиру, а я позволяю. Закрываю за нами дверь, и от этого машинально разрываю поцелуй. Сердце тут же колотится сильнее: мы хоть и продолжаем цепляться друг за друга, но уже не целуемся и вот-вот столкнёмся взглядами…

Не то чтобы я этого боюсь, но волнительно очень. Две недели отсутствия… Другие проявления вредности, непредсказуемости и даже недоступности притом, что сам всё инициировал между нами…

— Я начинаю тебе верить, — от его насмешливого шёпота губы обдаёт горячим дыханием.

Не успеваю ни ответить, ни в глаза посмотреть: Адам наклоняется, носом мне по шее ведёт, запах вдыхает. Потом целует… Дрожу всем телом.

Адам явно это улавливает, руки вот уже куда свободнее распускает. Одна мне под джинсы забирается, сжимает попу, гладит. А свет в коридоре выключен… И эта мысль сидит на задворках подсознания, пронзает даже.

Я позволяю себя лапать, но сама не распускаю руки так, как хочется. Не лезу ему под футболку, ведь не знаю, где там шрамы или что он хочет скрыть… Чертовски тянет рискнуть: включить свет, снять с Адама всю одежду, настоять, чтобы открылся…

Но нет, сейчас, когда между нами всё настолько отчаянно и уязвимо, не решаюсь. И без того ощущение, что по тонкому льду ходим теперь уже оба. И если провалимся, не выживем.

Потому пусть по его правилам… Главное, чтобы прошли через этот лёд. Это действительно кажется настолько важным, что я готова чуть ли не на всё. Разбираться с остальным будем потом…

Глаза в глаза… Дыхание в дыхание… Кожа к коже…

И вот уже моя одежда почти полностью снята, его нижняя тоже валяется на полу. Мы остаёмся в коридоре, как будто слишком не в силах друг от друга оторваться, чтобы пройти куда-то ещё. Не в силах или даже боимся…

Смотрим друг на друга, трогаем, впитываем. Запах, вкус, соприкосновения… И пусть я могу позволить себе это только в «безопасных» местах — не тех, что скрыты футболкой — но и при этом пьянею мгновенно, отдаю без остатка, в другую реальность уплываю.

И пусть у нас не сказать, чтобы нежный секс: скорее, на грани, на контрастах, то чувственный, то развязный — но ведь какой-то особенный уровень близости для меня. Для Адама, я уверена, тоже. Я совсем не чувствую себя использованной, как отчасти ощущала, когда он с Катей на пикнике был и на меня смотрел, на меня всё проецировал.

Да, у нас разные позы и некоторые откровенно несдержанные, почти грубые: например, когда я опираюсь ладонями о стену, прогнувшись, а Адам сзади. Но униженной я себя уж точно не чувствую, скорее наоборот, будоражит, когда он проявляет властность.... Доверяю. Раскрываюсь. И он вроде бы тоже… В те моменты уж точно. И я даже уверена, что в них мы счастливы.

А всё остальное потом.