Бывшие. Ночь изменившая все (СИ)

Глава 18

Алиса.

Третий день. Три дня эти стены цвета уныния, этот постоянный запах антисептика, вперемешку с едкой тоской. Три дня я не знаю, где мой сын.

Я сжимаю кулаки на шершавой больничной простыне. Ногтями впиваюсь в ладони, чтобы боль отвлекла от того, что творится внутри. Там кромешная пустота, черная дыра, которая засасывает все: мысли, надежду, способность дышать. Темка… мой мальчик. Где он? Ему страшно? Он плачет? Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу его испуганные глаза, слышу его зовущий голос. «Мама!»

От этого сна нету. Только кошмар наяву. Успокоительные, снотворные — все это горох об стену. Мое тело отказывается отключаться. Оно вместе со мной ищет его, напряжено до предела, и от этого давление скачет, а врачи качают головами, тычут в меня новыми капельницами и не выпускают. Тюремщики в белых халатах.

И тишина. Самая ужасная пытка. Макс не звонит. Ненавижу его. Ненавижу всеми фибрами души. Он — причина того, что мой брат в могиле. Он — причина того, что что моя жизнь кошмар. Но сейчас эта ненависть — мой единственный якорь. А он молчит. И эта тишина пугает меня куда больше, чем его гнев. Потому что если даже он, всесильный и беспощадный Ветер, не может найти Тему… Значит, случилось непоправимое.

Не выдерживаю, снова хватаю телефон с тумбочки. Экран светится в полумраке палаты. Ни пропущенных, ни новых. Снова набираю его номер. Палец дрожит. Я ненавижу эту слабость. Ненавижу себя за это.

«Абонент недоступен».

Бросаю телефон на кровать. Он отскакивает и падает на пол с глухим стуком. Мне все равно. Бессилие подкатывает к горлу комом, горячим и колючим. Хочется кричать, рвать и метать, разбить эту дурацкую палату вдребезги. Но я лишь закрываю глаза и глубже вжимаюсь в подушку, глотая слезы. Плакать — значит сдаться. А я не могу. Я должна быть сильной. Для Темы.

Дверь скрипит. Я не открываю глаза. Знаю, кто это. По легким шагам, по запаху дорогого парфюма, который пытается перебить больничную вонь.

— Алиса? Ты не спишь? — Его голос тихий, заботливый, и от этого мне хочется заорать. Он подходит к кровати. Чувствую его взгляд на себе.

— Я принес тебе свежевыжатый сок. И гранатовый, как ты любишь. Нужно поднимать гемоглобин.

Он пытается быть милым. Полезным. До всей этой жути он мне нравился. Нормальный, стабильный, предсказуемый. Адвокат, помогает людям. Не то, что… Я сама думала, что пора дать шанс. Построить новую жизнь. Настоящую, без теней прошлого.

А теперь его забота душит, как удавка. Он дежурит у моей палаты, как пес у двери. Он смотрит на меня с таким состраданием, что мне хочется швырнуть в него этим гранатовым соком. Я не хочу, чтобы меня жалели. Жалость — это для слабых. А я не слабая. Я через все прошла одна. И сейчас справлюсь. Должна справиться.

— Спасибо, — выдавливаю я, не открывая глаз. — Поставь на тумбочку.

— Тебе нужно поесть, Алиса. Ты почти ничего не ешь. Силы нужны.

— Силы нужны, чтобы найти моего сына, Андрей! А не чтобы жевать эту овсянку! — срываюсь я, и тут же ненавижу себя за эту вспышку. Он не виноват. Он просто пытается помочь.

Слышу его вздох. Умный, тактичный Андрей не знает, что делать с дикой кошкой, загнанной в угол. Он привык к цивилизованным людям, к бумагам, к законам. А здесь — первобытный ужас, с которым не справиться никакими законами.

— Извини, — тихо говорю я.

— Все в порядке, — он гладит меня по руке.

Андрей осторожно садится на край кровати. Пружины слабо скрипнут под его весом. Его рука накрывает мою, холодную, сжатую в кулак. Ладонь теплая, мягкая, и от этого контраста мне хочется выдернуть руку еще сильнее.

— Алис, успокойся, пожалуйста. Так нельзя, — его голос тихий, вкрадчивый, как будто он уговаривает испуганного зверька.

— Как я могу успокоиться? — я пытаюсь высвободить кисть, но он держит, не сжимая, но и не отпуская. Пальцы его мягко обвивают мои. — Мой сын Бог знает где, а я тут лежу, как… как беспомощное растение под капельницей!

Он наклоняется ближе, заглядывая мне в глаза. В его взгляде, та самая жалость, которую я не выношу, смешанная с упрямой уверенностью.

— Все будет хорошо, я обещаю. Полиция работает, они его найдут. Обязательно.

Я фыркаю. Короткий, сухой, безрадостный звук.

— Полиция? — усмехаюсь я, и в горле встает ком. — Если сам Ветер не находит, то что сделает какая-то полиция?

Слово вырывается само, прежде чем я успеваю его поймать. Оно повисает в воздухе между нами, тяжелое и опасное.

— Ветер? — Андрей морщит лоб, его взгляд становится изучающим.

Я отворачиваюсь к окну, где за стеклом безразлично темнеет вечер.

— Забудь. Неважно.

Я не готова раскапывать перед ним свое прошлое. Объяснять, кто такой Максим Ветров на самом деле. Говорить о брате, о той ночи, о своем побеге. Андрей живет в другом, чистом мире. И я не уверена, что когда-нибудь захочу впускать его в свой. Хотя, перед всем этим кошмаром, я допускала мысль, что у нас что-то возможно получится. Он заставлял меня улыбаться. И рядом с ним всегда было спокойно и стабильно хорошо.

Андрей улыбается, протягивает руку и гладит меня по щеке.

— Ты такая странная, самая странная девушка в моей жизни.

— Я? Странная? Почему?

— Ты себе не представляешь сколько всего противоречивого сочетается в себе. А этот твой уверенный и решительный взгляд просто сводит меня сума.

Чувствую, как он наклоняется еще ближе. Его дыхание касается моей щеки. Пахнет кофе и мятной жвачкой.

— Алиса… — шепчет он.

И прежде чем я понимаю, что происходит, его губы мягко прикасаются к моим. Это нежно, почти благоговейно. Но во мне все замирает, а потом взрывается белой, яростной вспышкой. Я резко отдергиваю голову и отталкиваю его свободной рукой в грудь.

— Что ты делаешь⁈ — мой голос срывается на высокую, почти истерическую ноту. — У тебя совесть есть? Моего ребенка нет, а ты… ты целуешься! Разве сейчас для этого время⁈

Андрей отшатывается, будто я его ошпарила. Его лицо заливается краской стыда. Он выглядит растерянным, пойманным с поличным школьником.

— Прости… Я… Ты права, — он бормочет, глядя на простыню. — Я не подумал. Просто ты так… Я не могу видеть, как ты страдаешь. Я очень дорожу тобой, понимаешь? Хочу сделать все, чтобы ты снова была счастлива. Что ты хочешь чтобы я сделал, я сделаю все…

Он говорит это так искренне, так по-мальчишески наивно, что моя злость куда-то уходит, сменяясь леденящей усталостью. Он не виноват. Он просто пытается достучаться до меня единственным способом, который знает.

— Тогда уговори врача отпустить меня отсюда. Умоли, заплати, пригрози, не знаю что… но вызволи меня из этой клетки. Я не могу тут больше. Я сойду с ума. Мне нужно искать его.

— Хорошо, — спокойно отвечает он, и в его глазах загорается решимость.

Он уходит, а я остаюсь, сжавшись в комок, и считаю секунды. Каждая, как удар по нервам. Проходит не больше двадцати минут, прежде чем дверь снова открывается. Андрей входит с тем самым победоносным, немного раздувшимся от важности видом мужчины, который справился с проблемой. За ним, неся в руках мою выписку плетется недовольный, как осенняя туча, врач.

— Я предупреждаю, вы действуете на свой страх и риск! — бормочет он, суя мне в руки бумаги. — Давление нестабильное, ослабленность! Вам прописан строгий покой, прием препаратов и…

— Я все исполню, — перебиваю я его, уже свешивая ноги с кровати. Голова кружится, но я стискиваю зубы.

Наконец двери больницы захлопываются за моей спиной. Как только мы оказываемся на улице, влажный вечерний воздух обжигает легкие. Я делаю глубокий вдох, первый за три дня. Я свободна.

— Отвези меня по этому адресу, — говорю я Андрею, диктуя улицу и номер дома.

Он послушно выполняет. Притормаживает перед высокими, глухими воротами.

— Куда мы приехали? — спрашивает он, и в его голосе уже зреет буря.

— К моему другу, — отвечаю я, глядя на огромные ворота.

— К тому самому? — он с силой бьет ладонью по рулю. Резкий звук клаксона режет тишину. — Зачем мы здесь, Алиса, черт возьми⁈ Давай поедем к следователю, поговорим с ним, посмотрим, что он узнал! Потом, может, он уже что-то узнал, где Тема! И тогда мы заберем малыша, и я больше ни на шаг не намерен вас отпускать!

Он поворачивается ко мне. Злится, переживает. Я смотрю на него и понимаю, что он искренен. До боли искренен. И это разбивает мне сердце. Медленно поднимаю руку и касаюсь его щеки.

— Я уверена в твоих намерениях, Андрей, но поверь мне сейчас. Просто доверься. Я найду сына. И тогда… тогда мы вернемся к разговору о «нас». Обещаю.

— Но ты же понимаешь, что я не могу так просто взять и отпустить тебя решать все сама! — его голос срывается.

— Я буду не одна, — тихо говорю я.

— А, ну да! С «другом»! — он фыркает, и в его глазах вспыхивает та самая злоба, которую я раньше в нем не видела.

Я вижу, как он борется с собой. С желанием схватить меня, запереть в машине и увезти подальше от этого места.

— Андрей, пожалуйста, — шепчу я. — Доверься. Еще раз.

Он смотрит на меня, поглаживает пальцами мою руку на его щеке, потом снова смотрит на ворота. В его взгляде — проигрыш, и он это знает.

— Хорошо, — он откидывается на спинку кресла, отворачиваясь. — Хо-ро-шо.

Я открываю дверь и выхожу. Ноги ватные, земля уплывает из-под ног, но я делаю шаг. Потом другой. Подхожу к воротам. Камера слежения поворачивается в мою сторону с тихим жужжанием. Я смотрю прямо в объектив, не отводя глаз. Не зная, ждет ли меня за этой дверью помощь или новый нож в спину.

Проходит несколько секунд. Затем массивные ворота с глухим скрежетом начинают медленно расходиться. Я делаю последний шаг вперед, переступая порог. Ворота смыкаются за моей спиной с окончательным, металлическим стуком.