Бывшие. Ночь изменившая все (СИ)

Глава 25

Макс

Алиса замирает на секунду, переваривая мои слова. Вижу, как по ее лицу пробегает волна обиды. Она резко разворачивается и уходит из детской, оставляя меня одного со спящим сыном. Ее сыном. Нашим.

Еще секунду смотрю на мальчика. Он спит, безмятежный, ничего не подозревающий. Мой сын. Внутри что-то щелкает, окончательно и бесповоротно. Это не абстрактный «ребенок Алисы». Это мой ребенок.

Я вспоминаю тот момент в полуразрушенном цеху, когда Скиф вынес его из темной подсобки. Мальчик был бледный, испуганный, зажавший в руке истрёпанную машинку. Он не плакал. Он смотрел. И когда его взгляд упал на меня, в его глазах не было страха. Было… ожидание. И как будто он ждал именно меня. В ту же секунду что-то ударило меня под дых, перехватив дыхание. Это была не логика, не расчет. Это был животный, первобытный инстинкт, кричащий из каждой клетки: «МОЙ». Сомнений не осталось. Никаких. Хрен его знает что это было. Но и безо всяких тестов я понимаю, что это моя кровь. И теперь Алиса хочет просто уйти с ним?

Иду за ней на кухню. Она стоит у раковины, спиной ко мне, яростно трет тарелку. Уже чистую. На ней можно отражение рассматривать, но Алиса всё скоблит и скоблит, будто пытается стереть с неё нас разговор, правду, меня. Плечи подняты и напряжены до предела.

— Незачем уходить, — говорю я спокойно, останавливаясь в дверном проеме. — Здесь безопасно. Я обеспечу защиту. Тебе и Артёму.

Она резко поворачивается ко мне. Щёки красные. В глазах блестят слезы.

— Обеспечишь? — она бросает тарелку в раковину с таким звоном, что она, кажется, вот-вот треснет. — Как? Как ты обеспечишь, Макс? Снова ввяжешься в какую-то войну?

— Орлов уже не представляет угрозы, — сообщаю я. Факт. — Сына он похитил из мести. Но за этим стоит кто-то еще. Кто-то более умный. Орлов просто пешка, его допытывают. Скоро я все узнаю.

— Вот именно! Вот именно поэтому я и хочу уехать! Я ушла тогда, чтобы уберечь сына от этого! От твоих разборок, от твоего мира! А ты хочешь, чтобы я сейчас осталась здесь? С тобой⁈

— Я его отец! — констатирую.

— Ты же не верил, что это твой сын! — выкрикивает она, но затем продолжает тише, осознавая, что может разбудить сына. — Продолжай не верить! И ты… ты убийца моего брата! Я никогда не останусь с тобой. Никогда!

От этих слов во мне что-то взрывается. Холодная ярость, которая на время как будто потеряла бдительность, а сейчас вернулоаь с новой силой. Рывок адреналина, злость. Алиса всегда умела выводить меня из себя, как никто другой.

— Ты предпочитаешь остаться с этой беспозвоночной амебой, с Андрюшей? — шиплю я и приближаюсь ней.

— А если и так, то это не твое дело! — она не отступает. Конечно, блядь, не отступит. Это же Алиса. Маленькая, хрупкая, но внутри как гранитная. Вздернув подбородок добавляет снова повышая голос. — По крайней мере, с ним меня ждет спокойная жизнь. Законная! Без криминала и трупов!

Я смеюсь коротко, безрадостно.

— Тогда почему ты не побежала к нему, чтобы искал сына вместе с полицией, а прибежала ко мне⁈ — мой голос гремит, заглушая ее.

Она замирает, словно я ударил ее по лицу. В широко открытых глазах мелькает растерянность. Алиса уже открывает рот, чтобы снова что-то возразить, но я опережаю ее.

— И я не позволю, — говорю тише, но с непоколебимой уверенностью, делаю еще шаг к ней, сокращая расстояние между нами почти до миллиметров, — чтобы этот мудак воспитывал моего сына.

Мы стоим нос к носу, как два бойца на ринге.

— И да, — говорю, не моргая, — Я тебе верю. АРТЕМ — МОЙ СЫН.

Она замирает окончательно. Все ее напряжение, вся злость куда-то уходят, сменяясь ошеломляющим изумлением. Она не ожидала этого признания.

— И твоего брата… — я делаю паузу, чтобы она осознала то, что я говорю, — мне не зачем было убивать. Он был мне тоже как брат.

Алиса смотрит на меня, и в ее взгляде целая буря: недоверие, боль, надежда, которую она отчаянно пытается задавить. Ее губы дрожат.

— Что? — шепчет она. — Как брат? Но…

— Ты слышала меня, — не даю ей опомниться, не отвожу взгляда. Она должна видеть, что я не лгу. — Я не отдавал никакого приказа. Для меня его смерть была таким же ударом.

Она отступает на шаг, натыкается на столешницу, прислоняется к ней, будто ища опоры.

Злость куда-то уходит, сменяясь глубочайшим смятением. Она смотрит на меня, пытаясь найти в моих глазах ложь. Но ее нет.

— Я не знаю, во что ты веришь, кто тебе наплёл, что я хотел убить Никиту, — медленно прохожу ладонью по волосам, пытаясь не взорваться снова, — или то, что я имею отношение к его смерти, но моя правда в том, что я обязан ему. Он вытащил из большого дерьма моего брата, не позволив ему погибнуть. Но за это поплатился свой жизнью! И мне очень жаль, что я не смог его спасти. Эти два идиота скрыли от меня во что вляпались.

Алиса подаётся вперед, едва заметно. Слушает. И я вижу, как в ней рушится её картина мира.

— Через неделю после того как застрелили Никиту, моего брата нашли с простреленной головой. А его жена… — сжимаю кулаки так, что суставы трещат, — не выдержала. И ушла за ним. Оставила полугодовалого ребёнка. И вот так я стал отцом. Хотел — не хотел, но стал! Тогда вообще уже мало, что хотел. Но этот мелкий смотрел на меня так, будто я последний человек, который у него есть. И всё. Вопросов больше не было.

Алиса молчит. Ее взгляд растерянно бегает по моему лицу, выискивая зацепку, ложь. Она не понимает, верить ли мне. Видит перед собой не того человека, которого выстроила в своей голове за эти годы.

— Не знаю, убедил я тебя или нет, но мне все равно, — говорю я, и голос мой снова становится ледяным и ровным. Игра в откровенность закончена. — Я не собираюсь больше возвращаться к этому вопросу. И да… Я, конечно же, нашел мразей, к этому причастных. И они молили, чтобы я просто выстрелил им в голову и дал умереть быстро.

По щеке Алисы сползает слеза, но она резко, почти яростно, смахивает ее пальцами и отворачивается ко мне спиной. Будто ей плевать. Будто это ничего не значит. Снова хватает ту же, давно вымытую тарелку и начинает тереть ее с таким усердием, будто пытается стереть с нее рисунок.

Стою и смотрю на неё несколько секунд. На эту упрямую идиотку! Которая готова снова бежать с моим сыном в неизвестность, лишь бы только не остаться со мной.

Которую я… Нет… Стоп… Хватит! Что я делаю? Стою тут, оправдываюсь, как провинившийся школьник, выворачиваю душу перед женщиной, которая смотрит на меня, как на монстра. Оправдываюсь перед ней…Я⁈ Мне, блядь, МНЕ приходится объяснять, что я не убивал её брата. Что я не чудовище.

А она…Смотрит на меня, как будто каждый мой вздох — угроза.

Как будто я враг. Как будто я тот, кто забрал у неё всё. И если останусь здесь хоть на секунду, не смогу молчать. И это превратится в громкий скандал который разбудит сына.

Просто разворачиваюсь и ухожу. У выхода из кухни добавляю не оглядываясь:

— Артём останется здесь, пока я не решу, что делать дальше. Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно.

Она ничего не говорит. Но я и не дожидаюсь ответа, выхожу из квартиры. Захлопываю дверь за собой, не сильно, но тот самый щелчок замка звучит как жирная точка. Скиф, стоящий в тени лестничной клетки, молча распрямляется и делает шаг ко мне.

— Ну что шеф, поехали, я поговорю с той шавкой⁈ — он хрустит костяшками с довольной ухмылкой, жаждущий действия.

— Нет Скиф. — отрубаю я. — Еще успеешь. Ты нужен мне здесь. Отвечаешь за них головой. — Громила разочарованно смотрит, все еще похрустывая костяшками. — Если Алиса вздумает куда-то рухнуться, попытайся объяснить ей, что здесь безопасно. Но без давления. Если захочет, пусть валит. Но без мальчика.

Скиф кивает. Я спускаюсь к выходу. Сажусь в машину и завожу двигатель. Но тронуться с места почему-то не могу.

Она ненавидит меня. И я… а что я? Пять лет я думал, что ненавижу ее. За побег. За предательство. А сейчас? Сука!!! Во мне адская смесь из ярости, желания придушить ее за упрямство, и дикого, неконтролируемого желания прижать ее к себе так крепко, как только смогу, чтобы она наконец заткнулась и просто почувствовала. А от мысли, что она действительно может уйти, под ребрами колет так сильно, что дышать становится сложно. К этому… Андрею… К этому, сука, Мудаку! Который рассчитывает что будет воспитывать моего сына?

С силой бью ладонью по рулю. Один раз. Другой. Кожаный чехол глухо принимает удары. Ярость не уходит. Она кипит во мне, но теперь в ней нет направления. Она беспомощная.

Глушу двигатель. В салоне наступает оглушительная тишина. Вываливаюсь из машины, подкуриваю сигарету. Затягиваюсь, и едкий дым обжигает легкие. Смотрю на тускло светящееся окно той самой квартиры на третьем этаже.

«Ты можешь уходить когда угодно и куда угодно».

Чертов идиот. Хваленый хладнокровный Ветров. Разве так держат то, что принадлежит тебе по праву? Разве так воюют за свое? Я швыряю недокуренную сигарету на асфальт. Не могу просто уехать. Не могу оставить все в этом подвешенном состоянии, в этой ядовитой тишине. Я не позволю ей снова сбежать. Не позволю ей думать, что я сдаюсь.

Разворачиваюсь и быстрыми шагами иду обратно к подъезду и поднимаюсь. Скиф, увидев меня, снова распрямляется, на лице немой вопрос. Я ничего не говорю, открываю дверь и вхожу в квартиру.