Дочь тренера. Бой без правил

Глава 35

Матвей

В глаза будто песка насыпали от практически непрерывного многочасового сидения перед монитором. В браузере открыто множество вкладок с идентичными темами. Я даже не могу объяснить себе, зачем перечитываю похожую информацию раз за разом, находя в лучшем случае два-три новых предложения. Цепляюсь за них, заучиваю наизусть и открываю новую вкладку, забыв закрыть предыдущую.

Теперь я знаю, чем отличается медикаментозный аборт от вакуумной аспирации. Все возможные последствия каждого из этих способов.

Как вообще можно сочетать «самый безопасный способ прерывания беременности» и «может открыться кровотечение» или, еще хуже, «развиться бесплодие» в одном месте?

Вы, блядь, издеваетесь⁈

Мозг просто фонтанирует красочными картинками, как по шикарным бедрам моей Улыбашки течет густая алая кровь.

Растираю лицо ладонями, чтобы отогнать навязчивое видение. Сердце лупит опять на пределе своих возможностей. Тошнит, и голова взрывается болью.

За Лекси очень страшно сейчас. Все остальное уходит на задний план. Ледяное чудовище, живущее внутри меня много лет, пытается сопротивляться, но от него уже почти ничего не осталось. Меня выжигает, выворачивает, ломает.

Люблю… люблю ее.

Нельзя потерять. Это моя девочка. Я и не надеялся, что встречу такую. В моем продажном мире их просто не существует. А она взяла и появилась.

Люблю…

Думать ни о чем больше не могу. Она просто моя на все сто процентов. С ней я будто стал целым, нашел ту самую половинку, про которые так часто слышал, но никогда не понимал и не верил. Как не верил в любовь, в такие сильные привязанности, в прощение.

Тай прав, надо разбираться. Это же Алина. В ее башке одна извилина и куча мусора. Рыжая мстительная сучка. Мне даже придумывать не надо, как можно по ней ударить в ответ, что она завяжет с чиром и уйдет из Дворца. Мы в лицее так однажды делали. Выкатили сексуальный компромат на всеобщее обозрение, а там у пацанов все было прилично с той девочкой. У меня есть видосики поинтереснее. Только надо ли лезть в это? Пачкать себя, Лекси.

В топку! Даже думать не хочу в сторону этой дуры. Пустышка, пригодная только для развлечений.

Кусая губы, заставляю себя еще раз глянуть на те фотки. До озноба пробирает покрытая трещинами картинка, где Улыбашка садится к нему в тачку, где он ее почти голую обнимает.

Запоминаю, как выглядит этот пацан, чтобы найти было проще.

Оттолкнувшись ногами от пола, отъезжаю на стуле немного назад, бросаю на стол разбитый телефон, поднимаюсь и иду в душ. Встаю под холодный, сокращаясь всем телом. Вода множеством ледяных иголок пронзает голову, тело.

Резко выдохнув, постепенно прибавляю температуру.

Вроде полегчало.

Выхожу и застаю в своей комнате Василису. Она стоит, уперев ладони в столешницу моего компьютерного стола, внимательно смотрит в монитор. Разворачивается ко мне.

— Сейчас вернусь.

Забираю чистую одежду из шкафа и ухожу обратно в ванную. Толком не высушив тело, одеваюсь и возвращаюсь к тете. Она уже сидит в моем кресле, то ли злится, то ли расстраивается. Эмоции почти не читаемы.

— Я стучала, — тихо говорит она. — Думала, ты спишь. У тебя тренировка скоро, — оправдывает свое вторжение. — Мэт, Алексия беременна? — ловит мой взгляд своим.

— Надеюсь, что еще да, — запускаю пальцы в волосы, взъерошиваю, стряхивая с них воду.

— Что значит «надеюсь»? И почему девочка вообще оказалась беременна от тебя в свои девятнадцать? Матвей, твою мать! Сколько раз я с тобой об этом говорила? Она маленькая, Мэт. Ты за нее отвечаешь, раз притащил в свою постель!

— Извини… — опускаюсь на край своей кровати, упираю предплечья в широко разведенные колени и кладу голову на сжатые кулаки, ударяясь о них лбом. — Я постараюсь исправить.

— Сделанный аборт исправить уже нельзя, Мэт! — Василису все еще потряхивает.

С кресла она перемещается на пол, устраиваясь у меня в ногах. Проводит ладонью по влажным волосам.

— Когда же ты научишься делиться… — вздыхает она. — Закрытый, холодный мальчишка. Что произошло?

— Я накосячил. Сильно, — признаюсь ей. — И совсем не в том, что она залетела.

— Ох…

— Угу. Мудак, — усмехаюсь. — Все просрал из-за своих заскоков. Ее, тренера.

— Ребенка, — подсказывает Василиса.

— Я подумал, что он не мой.

— Ты совсем дурак? — Тетя округляет глаза. — Только не говори, что сказал это в лицо наверняка напуганной, растерянной девочке, — молчу. — Точно дурак. — Василиса качает головой. — Я бы тебе за такое двинула хорошенько.

— Она и двинула, — хрипло, невесело смеюсь, — только не физически. И что теперь с ее беременностью, я не знаю. Меня не допускают.

— Терехов защищает дочь, это нормально, — поясняет тетя.

— Знаю. Не спорю, но мне надо с ней поговорить. Теть Вась, а ты можешь по своим каналам узнать, сделала Лекси аборт или нет?

— Могу, конечно, но знаешь, не буду. Пробейся к ней и попробуй узнать. Я люблю тебя, мой хороший, — гладит меня по напряженному предплечью, — но здесь ты должен исправлять сам. Это тоже своего рода форма любви. Воспитание.

— Меня уже поздно воспитывать, теть Вась.

— Воспитывать никогда не поздно, Матвей. Жизнь нас каждый день чему-то учит, иногда уроки бывают жестокими, но их надо уметь принимать и делать выводы. Ты любишь Алексию?

— Да, — моргаю и киваю в ответ.

— Тогда не сдавайся. Ты же у меня спортсмен. Представь, что вышел на ринг против соперника гораздо сильнее себя, но тебе очень нужна эта победа, от нее многое зависит. Твоя жизнь, твое будущее, карьера. Тебе никак нельзя проиграть.

— И какие правила у этого боя? — благодарно ей улыбаюсь.

— Ты должен быть открытым, искренним и с ней, и с собой. Все остальное допишешь сам.

— Спасибо, теть Вась. Поеду, — поднимаюсь и помогаю тете подняться с пола.

Она выходит из моей комнаты. Собираюсь, не глядя, что там сегодня за окном.

Еду во Дворец, но, в отличие от парней, не переодеваюсь. Встаю у открытых дверей тренировочного зала, поглядываю на часы. Обычно тренер приезжает раньше нас, но там Лекси неизвестно в каком состоянии.

Терехов сворачивает в наш коридор, видит меня, и его взгляд тяжелеет. До меня уже долетает та самая убийственная энергетика мужчины, в груди которого заводится атомный реактор. Его ноздри подрагивают, побелевшие губы сжаты в полоску.

Тренер равняется со мной и одним точным толчком сносит к стене. Подходит близко, почти вплотную. Я чувствую его дыхание на своем лице. И запах сигаретного дыма.

Терехов же не курит!

— Скажи мне, Загорский, — низким, вибрирующим голосом бьет не хуже, чем кулаком. Это у них, похоже, семейное. — Как я должен сейчас поступить? Как тренер или как отец?

Мне кажется, этот вопрос не требует ответа. На суровом лице Терехова играют желваки. Взгляд черный, как самая темная ночь.

— Чего встали⁈ — Резко оттолкнувшись от стены, разворачивается к парням, вышедшим страховать то ли тренера, чтобы не сорвался, то ли меня, чтобы выжил. — Все в зал!

Уходит. Я остаюсь у стены.

— Загорский, особое приглашение нужно⁈ — оглянувшись, рычит на меня.

— Я еще с вами?

— В зал, я сказал! У нас турнир! А как отец, — скрипит зубами, — я с тобой позже поговорю.