ГЛАВА 4

Вторник, перед началом осеннего триместра


Неужели мечта ее сбылась?

Дрожа от волнения, Клер Донован стояла посередине Большого двора Тринити-колледжа, разглядывая окружающие знаменитую площадь строения шестнадцатого века. Каждое украшенное башенками и зубцами здание по периметру Большого двора было здесь историческим памятником: и сложенные из кирпича, скрепленного известковым раствором Великие ворота Тюдоров, и увитый диким виноградом Дом магистра колледжа, и весьма внушительная трапезная с остроконечной крышей, и изящное здание часовни. До вчерашнего дня она видела все это только на фотографиях.

Клер всегда хотела преподавать в столь почтенном академическом учреждении, но до поистине судьбоносной поездки в Венецию четыре месяца назад ее честолюбивые планы не шли дальше заросших плющом стен Гарварда, а уж о том, чтобы пересечь Атлантику и попасть в Англию, она и думать не могла. Клер громко вздохнула, с удовольствием созерцая все, что ее окружает. Трудно представить себе что-либо более величественное, чем эти освященные веками древние сооружения. Тринити-колледж был основан в 1546 году королем Генрихом VIII, но упоминания о его предшественнике датируются еще 1317 годом. Новое место ее работы — не только одно из старейших учебных заведений Кембриджа, но и самое крупное, а также традиционно самое аристократическое: именно этот колледж предпочитали всем иным члены британской королевской фамилии. В число ее выпускников входило шесть премьер-министров Англии, целый ряд знаменитых, удостоенных многочисленных наград ученых-физиков и математиков, всемирно известные поэты, выдающиеся философы. Более тридцати его выпускников являются лауреатами Нобелевской премии, такого количества нет даже у многих государств. «Здесь, в Тринити-колледже, — с восторгом размышляла Клер, — Фрэнсис Бэкон делал свои первые шаги на поприще философии и юриспруденции, здесь изощрял свой выдающийся ум великий Драйден[10]. Здесь сочинял свою первую книгу стихов Теннисон, а А. А. Милн складывал изящные стихотворения, которые прославили его имя еще до того, как вышел в свет знаменитый „Винни-Пух“. Здесь Исаак Ньютон тайно писал свои „Математические начала“, а лорд Байрон прославился тем, что держал в своей квартире ручного медведя. И ведь именно здесь, — продолжала размышлять она, — Вирджинию Вулф подвергли унижению тем, что не позволили пользоваться библиотекой (это было в то время, когда женщин без сопровождения лица мужского пола сюда вообще не пускали), и здесь советские шпионы Ким Филби и Гай Бургесс начинали свою печально известную карьеру». Что и говорить, немало славных событий свершалось в этом месте.

Косые лучи заходящего солнца падали на выложенные камнем дорожки и зеленые лужайки, превращая фасад часовни цвета слоновой кости в палитру, на которой решались тонкие оттенки желтого цвета: от тяжелого маслянистого до сияющего чистым золотом. Словно ряд пылающих фонарей на сумеречном фоне неба ввысь, к небесному своду, взметнулись утыканные шипами шпили дома молитвы, а говорливый фонтан, нежно воркующий своими струями в тишине, отбрасывал на траву лужайки длинную куполообразную тень. Мирно беседуя и беззаботно смеясь, по дорожкам небольшими группами шли мужчины, одетые в смокинги. Порой среди них попадались и женщины, одетые, как и Клер, в длинные платья, и на высоких каблуках державшиеся не вполне уверенно. Все направлялись в одно место: к огромной сводчатой двери, ведущей в трапезную.

Сто шестьдесят преподавателей Тринити — или, во всяком случае, большинство из них — собирались сегодня в величественном зале трапезной на ежегодный товарищеский обед по случаю приема новых коллег. Каждый год к присяге приводились три или четыре новых преподавателя, и в честь этого события устраивался банкет, где их представляли коллегам и студентам. И хотя у Клер, как у преподавателя, был здесь несколько иной статус, ее великодушно включили в список других новичков. Она незаметно подтянула еще на полдюйма вверх свое открытое вечернее платье из медно-красного атласа и вместе с остальными прошла в зал.

Высокие потолки трапезной с консольными балками, искусно сработанные мастерами Елизаветинской эпохи двери и окна, глубокие ниши в виде эркеров — все это производило впечатление, даже когда зал не был ничем украшен. Нынче вечером все три длинных и узких, стоящих вдоль зала обеденных стола были накрыты белыми скатертями и сверкали тончайшим фарфором и лучшим серебром из имеющегося в колледже. В северном конце трапезной, на невысоком подиуме, помещался так называемый высокий стол — место, где обедали знаменитые профессора и преподаватели. Над ним с выполненной в XVI веке копии картины кисти Гольбейна в натуральную величину на сидящих в зале строго взирал Генрих VIII. Множество свечей озаряли помещение мерцающим светом; непринужденно болтая и наполняя зал приятным гулом, всюду толпились студенты, одетые на этот случай официально, — все говорило о том, что событие здесь намечается чрезвычайно важное. Многие уже начали рассаживаться. Карточек с именами возле приборов, указывающих каждому его место, здесь не было, поэтому все садились, где кому нравилось, но это не касалось высокого стола, предназначенного для магистра колледжа, вице-магистра, казначея колледжа, младшего казначея, библиотекаря, настоятеля церкви и нескольких старых преподавателей. Клер жадно вглядывалась в толпу, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, чтобы сесть рядом, но, увы, никого не видела. Впрочем, здесь могло быть только два человека, которых она могла узнать: Ходди, или Ходдингтон Хамфриз-Тодд, историк, с которым она познакомилась в Венеции, и Эндрю Кент.

Оказалась она здесь как раз благодаря Эндрю Кенту. Четыре месяца назад Клер отправилась в Венецию, чтобы принять участие в научной конференции, на которой, как она узнала прежде, должен был делать доклад некий историк из Кембриджа; тема же его доклада имела много общего с темой ее незаконченной диссертации: тайные интриги испанского двора против Венецианской республики в 1618 году. Докладчиком оказался преподаватель Тринити-колледжа, доктор Эндрю Кент, весьма квалифицированный ученый-историк, первая книга которого, «Карл II и Амбарный заговор», была переведена на несколько языков, и по ней был даже снят на Би-би-си многосерийный научно-популярный фильм. Все пять дней, которые они провели в Венеции, Клер и Эндрю вместе разгадывали тайны событий и интриг четырехвековой давности, связанные с именем вовлеченной в них куртизанки Алессандры Россетти.

Но для начала им пришлось побороть взаимную неприязнь. С первых минут знакомства Клер показалось, что Эндрю — человек высокомерный и чересчур требовательный, из тех, кто терпеть не может рядом соперников. К счастью, у нее оказалось достаточно времени, чтобы узнать, что за холодной английской сдержанностью его скрывается мыслящая натура, доброе сердце, искрометное чувство юмора и блестящий ум, — словом, она поняла, что этот человек во всех отношениях заслуживал и наград, и похвал, которые не раз высказывались в его адрес. Он же, в свою очередь, поверил в талант Клер и в результаты ее исследований столь безоговорочно, что уступил ей свое право прочесть заключительную лекцию, посвященную интригам испанского двора, и нельзя не согласиться, что великодушный шаг этот явился с его стороны актом поддержки молодого коллеги. Не говоря уже о том, что он потратил три тысячи евро собственных денег, чтобы помочь ей выпутаться из неприятной истории: она случайно вынесла из венецианской Библиотеки Марчиана один из дневников Алессандры Россетти. Он же и предложил ей временно поработать преподавателем в Тринити-колледже — с тех пор они в некотором роде и подружились.

Но вот какой именно оттенок носила эта дружба, сказать она еще не могла. Все лето, пока Клер заканчивала диссертацию и готовилась к переезду на долгие девять месяцев в Англию, они с Эндрю переписывались — как правило, по электронной почте. Тон электронных посланий Эндрю был всегда дружеский, но без лишних интимностей, и ей пришлось отвечать ему в том же ключе. Вообразить что-либо иное было совершенно немыслимо. Насколько Клер было известно, у Эндрю все еще продолжалась связь с некоей Габриэллой Гризери, эффектной итальянской телеведущей. И вот теперь он — коллега Клер по работе, и завязывать отношения определенного сорта с ним было бы неблагоразумно, разве не так? Она, разумеется, не хотела рисковать своей новой работой. Да за такое место любой нормальный, а тем более молодой ученый-историк способен… трудно даже представить, на что он способен. Можно вообразить, как многие из бывших ее сокурсников локти кусают от зависти и скрипят зубами, а громче всех ее бывший муж Майкл, доцент кафедры древней истории Колумбийского университета. Вспомнив о нем, она удовлетворенно усмехнулась. Перед отъездом в Англию Клер приняла меры, чтобы ему стало известно о ее новой работе.

— Доктор Донован.

Клер услышала эти слова, но не сразу поняла, что они обращены к ней, — она вся была поглощена тем, что искала в толпе Эндрю.

— Доктор Донован.

Клер продолжала всматриваться в противоположную сторону зала.

— Доктор Донован!

Она оглянулась.

— Ой!

За спиной у нее стоял Эндрю Кент.

— Ах, это вы, — сказала она.

— Неужели вы не слышали, как я вас зову? — спросил он.

— Конечно, слышала.

— Я назвал вас по имени целых три раза.

Она слегка покраснела.

— Я еще не привыкла.

— Когда к вам обращаются по имени? — встревожился он, словно неожиданно пожалел о том, что помог ей устроиться на работу.

Как это Эндрю Кенту удалось так легко и просто заставить ее почувствовать себя полной идиоткой, глупой курицей и вдобавок еще от этого разозлиться? Клер сделала глубокий вдох и постаралась успокоиться: теперь не время обращать внимание на колкости.

— Я не привыкла, что меня называют «доктор Донован», — объяснила она, — Во-первых, потому что чернила на моем дипломе едва высохли. А во-вторых, у нас в Америке словом «доктор» обращаются только к врачам.

Она не стала прибавлять, что в американских университетах считается претенциозным даже доктору философии пользоваться титулом «доктор», но, подумав, решила, что Эндрю Кент и без нее это знает. А в Тринити-колледже всякого, кто имеет степень кандидата наук, называют доктором, это считается de rigueur[11]. Потом идет уровень доцента, которого достигают лишь наиболее успешные; а уж титул «профессор» зарезервирован за теми, кто поднялся на самый верх академической пирамиды[12].

— Да, зато мы в Англии обращаемся к хирургам «мистер», — кивнул Эндрю.

— А между прочим, почему?

— Я и сам толком не знаю. Наверное, чтобы не забывали, что когда-то они были брадобреями.

Клер рассмеялась, Эндрю тоже улыбнулся, и на какое-то мгновение, бесконечно долгое и счастливое, оба вдруг почувствовали, что остались в этом зале только вдвоем. На этот раз он показался ей еще красивей, возможно оттого, что на нем был смокинг. Темные, всегда косматые волосы его теперь подстрижены и приглажены, а загорелое лицо светилось каким-то внутренним светом, что делало его еще привлекательнее. А где очки, сломанная дужка которых вечно обмотана скотчем? Куда он их подевал? Большие карие манящие глаза его смотрели на нее открыто, сияя теплым светом. Клер сразу вспомнила вечер в Венеции, улицу с булыжной мостовой и слова, которые сказал ей тогда Эндрю. Что он сказал? «Вы самая упрямая, самая неистовая спорщица, самая интересная и самая очаровательная женщина из всех, кого я знаю». Кажется, так? Да-да, именно это он и сказал, и она до сих пор не может забыть этих слов. Она понимала, что они для него самого вырвались неожиданно, но ведь вырвались же, это факт, и против него не возразишь. Сердечко ее так и забилось при этом воспоминании. Или оно бьется оттого, что она, наконец, здесь, в Кембридже, и снова видит его?

— Какая вы сегодня красивая, — сказал Эндрю и слегка откашлялся. — Очень милое платье.

— Спасибо.

На это платье Клер потратила уйму времени и труда, и ей самой нравилось, что оно так отсвечивает, что атлас с медным отливом гармонирует с ее каштановыми волосами и карими глазами, в которых играют золотистые отблески ламп, освещающих зал. Интересно, заметил ли он это? Трудно сказать. «Очень милое» — возможно, это самый безумный комплимент, который от него можно дождаться. В конце концов, Эндрю англичанин, но она готова делать и на это поправку. Сейчас она лишь очень надеялась, что они не завязнут в топкой трясине бестолковой болтовни ни о чем, которая, похоже, всегда предваряла беседу на серьезную тему.

— Как добрались?

О господи. Ну что можно сказать о шестичасовом перелете через океан, а потом о путешествии в кабине такси от аэропорта Хитроу до Лондона? Ничего интересного, это уж точно. Она ответила, что все было прекрасно, хотя рассказывать особенно не о чем.

— А как ваша книга? — в свою очередь спросила Клер. — Продвигается?

Этот вопрос она задала не просто из вежливости, поскольку была кровно заинтересована в его работе. Эндрю сейчас как раз работал над книгой, посвященной заговору испанского двора против Венецианской республики. И он уже попросил позволения Клер процитировать некоторые места из ее диссертации.

— В общем, нормально, — ответил он, заметно смягчившись, — Стоило вернуться из Венеции, как все сразу встало на свои места. Пишется как по маслу, хотя я боюсь говорить об этом вслух, чтобы не сглазить. Кстати, большое спасибо, я получил вашу диссертацию. Она мне очень, очень помогла. И написана прекрасно.

Клер почувствовала, что краснеет, но совсем чуть-чуть.

Эндрю снова откашлялся, словно хотел задать Клер еще какой-то вопрос. Она наклонилась поближе и приготовилась слушать. Но не успел он открыть рот, как их беседа была прервана: откуда ни возьмись, рядом с ними возникла какая-то очень красивая женщина, возникла и сразу же взяла Эндрю за руку.

— Энди, я заняла места рядом с Ричардом и Полой, — объявила она.

Ой-ой-ой, она явно хочет сказать, что Эндрю должен немедленно и даже срочно идти с ней.

Но Эндрю, похоже, этого не приметил. Он спокойно поблагодарил ее и снова повернулся к Клер.

— Разрешите представить: доктор Каролина Сатклифф, языковед, специалист по современным языкам и языкам Средневековья. Каролина, это доктор Клер Донован, мм…

— Наш новый преподаватель из Гарварда, — закончила та за него слегка гнусавым, но звучным голосом, который, как догадывалась Клер, всегда звучал громче, когда она видела перед собой американца, а тем более американку. — Разумеется, я знаю, кто это.

Каролина Сатклифф протянула руку и обменялась с ней вялым рукопожатием. Она была примерно одного с Эндрю возраста, так, во всяком случае, показалось Клер, где-то за тридцать, скорее ближе к сорока, небольшого роста, изящная, с вьющимися на затылке темными, золотисто-каштановыми волосами. На ней было длинное черное платье с глубоким круглым вырезом, и открытую шею украшала тонкая нитка жемчуга.

— Энди и Габи так много мне говорили о вас.

Габи? Что еще за Габи такая? Замешательство Клер столь ясно выразилось на ее лице, что Каролина быстро сообразила.

— Габриэлла Гризери, — пояснила она, — Мы с ней знакомы уже целую вечность. Она моя самая близкая подруга.

Настолько близкая, казалось, говорило лицо Каролины, что в отсутствие итальянской красавицы она готова стоять, как солдат на часах, охраняя ее милого дружка, чтобы он не попал в цепкие лапы приезжей американской авантюристки. Ладонь Каролины все еще лежала на руке Эндрю, словно когтистая лапа хищника, готового при первой возможности утащить его прочь.

Клер подумала, что поторопилась в оценке Каролины Сатклифф; впрочем, скорей всего, развязность и бесцеремонность этой дамочки серьезно поубавили ей привлекательности. Но что ни говори, она все-таки женщина, и если не обращать внимания на маниакальный проблеск в ее глазах, женщина вполне достойная. Очевидно, Эндрю и не обращал, поскольку общество Каролины его, кажется, нисколько не шокировало.

— Я полагаю, надо куда-нибудь сесть, — сказал Эндрю и посмотрел на Клер. — Вы не хотели бы…

— Там рядом с нами есть свободное место, — перебила его Каролина, в первый раз искренне улыбнувшись Клер. — Не хотите присоединиться?

— Спасибо.

«Доктор Сатклифф не такой уж плохой человек», — снова подумала Клер.

И они направились к длинному столу в центре зала.

— Вы сядете рядом с одним из наших самых старших коллег, — прибавила Каролина, пока она пробирались, — Вам будет очень весело.

Но когда они подошли к столу, оказалось, что свободное место было не «рядом» с Каролиной и Эндрю, но, напротив, через стол. Смотреть друг на друга Клер и Эндрю могли сколько угодно, но разговаривать в таких условиях было практически невозможно. Она уселась возле пожилого джентльмена, профессора естествознания, которого звали, как она скоро узнала, Гумбольт Ресидью.

— Счастлив сидеть рядом с такой очаровательной девушкой, — прокричал профессор Ресидью, стараясь перекрыть шум.

Почти лишенный растительности череп его был покрыт возрастными пятнами, зато из обоих ушей во все стороны лезли буйные пучки волос. Он широко улыбался Клер. Как тут устоишь, видя столь восторженное радушие? Тем более что Ходди, второго человека в Тринити-колледже, с которым она была знакома помимо Эндрю Кента, на горизонте так и не появилось.

На свободный стул слева скоро уселся еще один близкий по возрасту профессору Ресидью человек, профессор юриспруденции Освальд Хаммер. В отличие от своего друга, он сумел сохранить на голове все волосы, но еще больше их было на лице в виде двух расширяющихся книзу бакенбард, которые напомнили Клер о давно ушедшей колониальной эпохе — уж не служил ли некогда профессор Хаммер в британских колониальных войсках в Индии? Оба профессора сердечно друг друга приветствовали. Клер показалось, что им есть о чем поговорить друг с другом, и она предложила поменяться местами, чтобы они сели рядом.

— Ни в коем случае, — запротестовал профессор Хаммер.

— И слушать ничего не хочу, — твердо заявил профессор Ресидью.

Как только подали еду и полилось вино (целый полк официантов, демонстрируя чудеса ловкости и расторопности, разносил блюда, уносил пустые тарелки и наполнял быстро пустеющие бокалы), гул в зале усилился, а профессор Хаммер и профессор Ресидью завели оживленную беседу, наклоняясь друг к другу над столом и чуть не сталкиваясь головами, чтобы лучше расслышать слова собеседника. Говорили они по-английски, но тема их беседы поставила Клер в совершенный тупик. Ясности их оживленного разговора не прибавляло и то, что профессор Ресидью был явно туговат на ухо.

— В прошлом году Первая и Третья произвели неплохое впечатление на гонках, вы слышали? — прокричал профессор Хаммер.

— Конечно, слышал, — не менее громко пророкотал в ответ профессор Ресидью. — Вы что, думаете, я глухой?

— Да нет, я хотел сказать, вы слышали эту новость?

— Выиграли или проиграли? Вы что, с ума сошли? Выиграли, конечно. Это ж все-таки Первая и Третья, что вы, ей-богу, — сказал он, треснув кулаком по столу.

Клер с тоской посмотрела на Эндрю Кента. А он, казалось, вполне был доволен обществом Каролины Сатклифф. О чем они разговаривают? О вполне нормальных вещах, скорей всего, вполне нормальным тоном и вполне нормальным языком. Она подметила, что Эндрю раз или два бросал взгляды в ее сторону, но совсем быстрые и вполне безразличные. Он ни разу не попытался заглянуть ей в глаза, спросить, не скучно ли ей, он и пальцем не пошевелил, чтобы спасти ее, вытащить из этой компании.

Клер огляделась вокруг и увидела, что большая часть преподавателей не старые дураки, как эти Хаммер с Ресидью, что возраст их колеблется примерно от тридцати и до шестидесяти пяти. Преподаватели, коллеги, они не просто товарищи, они хранители традиций Тринити в его прошлом, настоящем и будущем, люди, которые изо дня в день все вместе направляют учебный процесс этого заведения, занимаются его делами, включая управление имуществом, приумножение его поистине легендарного богатства. Она уже слышала, что в подвалах многочисленных зданий колледжа таятся несметные дары — серебряные чайные сервизы, слитки золота, бесценные предметы старины и тому подобных вещей, — завещавшиеся колледжу на протяжении четырех с половиной веков. Потайные помещения, каждое из которых настоящая сокровищница, ничем не хуже пещеры Аладдина.

«Интересно, — думала она, — правда все это или нет?»

Еще Клер заметила, что в толпе черных смокингов и галстуков-бабочек совсем мало попадается существ женского пола. Со своего места, стараясь не очень тянуть шею, Клер смогла насчитать лишь восемнадцать женщин, включая и себя тоже. Принимая во внимание, что у нее за спиной сидят еще несколько женщин и что кто-то на торжественный обед не пришел, получалось, что в колледже из общего количества преподавателей в сто шестьдесят человек преподает не более тридцати женщин. Даже в Гарварде профессорско-преподавательский состав насчитывает куда больше женщин, а ведь до 1782 года их туда вообще не принимали. Она только сейчас поняла, что Тринити-колледж все еще остается заповедником, где обитают преимущественно мужчины.

Как тут не смутиться от этой мысли? А вдруг ее платье без бретелек выглядит нескромно и вызывающе? Она незаметно попыталась подтянуть верх его повыше, но сидя эта задача оказалась невозможной. А джентльмены с обеих сторон так увлечены беседой, что, похоже, не замечают ее затруднения.

— Ему подали крученый, а он легко отыграл на левый край! — кричал профессор Хаммер.

— Что ни говори, крикет — потрясающая игра, — горячо согласился с ним профессор Ресидью, отчаянно размахивая наполненным чуть ли не до краев бокалом.

Клер едва успела отпрянуть, как изрядная порция вина выплеснулась прямо на белую скатерть.

Страдая, она съела суп, потом закуску, потом шербет, далее основное блюдо и салат, и все это под страстную дискуссию на темы крикета, в которой она не понимала почти ни единого слова, за исключением разве «чертовски здорово», «представляешь» и «отвали», причем последнее слово профессора употребляли так часто, что становилось уже страшновато.

Десерт подавали со сладким вином и кофе, и магистр колледжа, сэр Джеральд Ливертон, встал, чтобы обратиться к почтенному собранию и представить новых коллег. Помощник казначея успел предупредить Клер, что, поскольку она принята на временную ставку, ее представят последней. Она сделала глоток только что налитого сотерна и, не очень волнуясь, разве что совсем чуть-чуть (она успела уже осушить три бокала вина), ожидала, когда прозвучит ее имя.

— А как поживает старина Оссери? — громким шепотом поинтересовался профессор Ресидью, наклонившись к профессору Хаммеру так, что лысина его оказалась чуть ли не под носом Клер.

— Этот старый педрила баллотируется в члены парламента.

— И наконец, давайте поприветствуем доктора Клер Донован, которая приехала к нам из-за океана, где она только что защитила диссертацию на кафедре истории Гарвардского университета!

— Да вы что? Этот старый козел Оссери? Да ведь он собственный локоть от задницы не отличит!

— Мы будем сотрудничать с доктором Донован следующие три семестра, в течение которых она прочитает цикл лекций из той области, которая входит в круг ее научных интересов, а именно истории Европы Нового времени.

— Это никому не мешало стать членом парламента, — захихикал Хаммер.

Ресидью с готовностью поддержал его, взмахнув рукой. Но на этот раз произошло непоправимое: из бокала его метнулся красный язык портвейна, вытянулся и смачно лизнул Клер прямо по ее прекрасному, надетому в первый раз дорогому, сшитому из изумительного медно-алого атласа платью — и как раз в том месте, где начинался вырез.

Она опустила голову и тупо смотрела, как по ткани на груди расползается темное пятно. Может, вытереть салфеткой? Она протянула было руку к той, что лежала у нее на коленях, но передумала. Едва ли будет прилично на таком мероприятии и в присутствии столь достойных людей елозить по груди салфеткой. Одно то, что она сидит, как парализованная, и не знает, что делать, уже не сулит ничего хорошего… Но бедную девушку ожидало кое-что похуже: вдоволь налюбовавшись на холодное, влажное, темное пятно на груди, она подняла глаза и с ужасом увидела, что все, кто сидел поблизости, тоже во все глаза уставились на пятно. Брови явно слегка шокированного Эндрю Кента поползли вверх, а Каролина Сатклифф поджала губы, пряча злорадную ухмылку.

Голос магистра умолк, раздались аплодисменты, и Клер поняла, что пора всходить на эшафот — все должны ее видеть. Поднявшись со стула и трепеща, она встретила устремленные на нее сто пятьдесят пар глаз, впрочем, не столько на нее, сколько на расползающееся по корсажу ее платья пятно, так похожее на кровь, и ярко-красный цвет его прекрасно гармонирует с цветом ее вспыхнувших щек.

«Вот он, момент, о котором я мечтала целых несколько месяцев; мечта осуществилась, но как все это ужасно!» — горестно думала она.

Могла ли она представить себе, что все выйдет таким образом!

Загрузка...