И всё-таки я выберу тебя!

Глава 17. Под дождем

Я схватила пальто в охапку и, не буду скрывать, очень испугалась. А как не испугаться, когда над тобой нависает и орет, брызгая слюной, человек, который во много раз тебя крепче и сильнее?

Робко подняв глаза на мужа, я увидела его перекошенное лицо, раздувшиеся в гневе ноздри — точь-в-точь как у жеребца — и поразилась, что еще вчера я думала, что все-таки его люблю. Но как можно его любить? Это же монстр, чудовище, который уже десять лет давит меня своей безграничной властью! Который с первых дней начал подминать меня под себя, а я, юная дурочка, радовалась: какой у меня взрослый и сильный муж, как хорошо он всё решает, настоящий мужчина! А я как за каменной стеной.

И вот из стены выпал один камень, потом другой… И вот уже вся стена падает, рушится и может меня придавить.

Так что же делать?!

Прежде я бы, наверное, захныкала, посмотрела на Егора большими, полными слез глазами, как Кот в сапогах из мультика про Шрека, сложила ладони домиком. Когда я плачу, глаза становятся совсем зелеными, как весенняя трава. Принялась бы униженно извиняться: «Егорчик, прости, не знаю, что на меня нашло. Ну не кричи, пожалуйста! Я всё почищу, я постираю, всё сделаю! А потом давай сядем и поговорим… Ведь нельзя же так со мной, я ведь тоже человек… Я твоя жена, и мне больно!..»

Нет, нет, нет! Какие тут могут быть разговоры? Я снова вспомнила, как в исступлении хлопала наращенными ресницами Миледи, как тряслась, выскакивая из блузки, ее впечатляющая, круглая, скорее всего, силиконовая грудь.

И поняла, что не собираюсь оправдываться.

— Убери руки, — тихо, но твердо сказала я, и Егор, опешив от незнакомого тона, отцепил пальцы от ворота моего плаща. — Не ори на меня. Если Миледи так нужно это пальто, сдаст его в химчистку, не переломится. Не переломилась же эта коза, когда трахалась с чужим мужем.

— Что? Что ты сказала?! — Егор пришел в себя, его глаза сузились и стали черными от ярости. — Ты себя слышишь?! Как ты говоришь о Миле?! Да ты мизинца ее не стоишь! Совсем берега потеряла, сучка?

— Я не сучка. Меня зовут Арина. Где Андрюша?

— Так я тебе и сказал, где сын! В надежном месте! Ты допрыгаешься, никогда больше его не увидишь!

— Увижу, — я смотрела в зрачки Егора, и, хотя внутри меня всё тряслось от ужаса, я понимала, что уже не отступлю. — Я его мама. Я его найду и заберу.

— Куда?! Куда ты его заберешь, мразь? — заорал Егор, больно хватая меня за плечо. — У тебя ничего своего нет! У тебя даже сраной комнаты нет в твоей дерьмовой провинции! По общагам собираешься моего сына таскать? По баракам?

— Буду работать и снимать нормальное жилье. А потом…

— А потом будешь претендовать на половину этой квартиры?! — он в ярости повел глазами. — Вот этой хаты, на которую я зарабатывал своим хребтом, пока ты дома сидела, ни х… ни делала и ж… себе чесала?!

— Я пока ни на что не претендую, только на сына. Но если по закону, то квартира… — я не успела развить здравую мысль о том, что квартира супругов при разводе делится пополам. Тяжелая пощечина заставила меня вскрикнуть.

Я охнула, ударилась затылком о дверь, которую мы в запале позабыли запереть — и она подалась назад, мягко распахнулась, будто показывая единственный возможный выход. Остатками болезненного сознания я понимала, что сегодня дома оставаться просто опасно — Егор сейчас в таком состоянии, что может меня просто убить.

«А из-за чего это он разозлился?! — вспыхнула в голове мысль. — Он переспал с начальницей, догадался, что я узнала об измене, — и он же размахивает кулаками?! Да просто он хочет быть с ней — с Милой! Жить с ней, спать с ней, иметь ее в разных позах! А я — досадная помеха. Я — робот, который сломался и начал делать не то, что желает хозяин».

У Егора в кармане зазвонил телефон, он машинально достал его и хотел отключить, но на большом экране высветилась загорелая красотка с вьющимися белыми волосами и розовыми утиными губами.

И он ответил. Даже в такой момент, унимая сбившееся от гнева дыхание, ответил!

— Да, Милочка… Всё будет нормально, я сейчас разберусь с этой и…

Милочка, блин! Меня он за всю жизнь не назвал Ариночкой, даже на свадьбе, даже в постели, даже когда я родила ему сына!

Я швырнула на порог злосчастное белое пальто, с размаху наступила на него ботинком, перепачканным в осенней слякоти, — раз, другой, третий — и бросилась вниз по лестнице, благо живем на втором этаже.

— Эй, ты куда?! — услышала я позади голос Егора. — Стоять, я сказал!

Но мне было уже всё равно. Я и сама не знала, куда бегу. Только понимала, что сегодня оставаться в этом доме мне просто опасно. Горела щека от тяжелой оплеухи, болел ушибленный затылок, и я чувствовала, что Егор на этом не остановится. Мне с ним не справиться, мне его не унять. Если вернусь в квартиру, завтра буду ходить в синяках. Если вообще буду ходить.

Нет, прежде он никогда сильно меня не избивал, ограничивался подзатыльниками, тычками и затрещинами. Однажды, стыдно вспомнить, больно надавал по заднице, как провинившемуся подростку. Потом сказал, что в этом был эротический момент, я должна была разомлеть от удовольствия, а раз я ничего не почувствовала, значит, я не женщина, а сухая деревяшка, и в топку такую жену. Почему же, кое-что я почувствовала: острое унижение, обиду, беспомощность и резкую накатывающую боль. Какая там эротика! Эротический момент — это когда по согласию, когда обоим хорошо. А когда один делает то, что душа пожелает, а второй… точнее, вторая… будто резиновая игрушка, это уже истязание, вот и всё.

Но в такой ярости, как сегодня, я мужа никогда не видела.

Все эти мысли бегущей строкой неслись в моей голове, когда я бежала по лестнице, а потом и по улице — мокрой, темной осенней улице, где тускло и печально светили желтые фонари.

Кажется, Егор двинулся за мной — я не оглядывалась, но потом остановился, я не слышала его шагов. И действительно, зачем ему бегать? Он прекрасно знает, что мне некуда идти! Подруг нет, мама с папой в другом городе. Я даже в отеле остановиться не смогу, банковская карта оформлена на его имя. Сейчас он просто заблокирует ее — вот и всё, а налички у меня — кот наплакал. И ключи от машины он тоже на днях отобрал — даже в ней не переночуешь.

Дождь лил всё сильней, а у меня не было зонта. Ледяной, совсем не сентябрьский ветер пробирался под плащ, и меня трясло — от холода, от нервов, от безысходности. И от жуткой тоски по Андрюше, по моему маленькому зеленоглазому мальчику, о котором я не забывала ни на минуту.

Не обращая внимания на удивленных прохожих, я неслась по улице. Подальше от новенькой квартиры, которой когда-то так радовалась. От красавца-мужа, которого когда-то бесконечно любила и уважала. И только когда я убедилась, что никто меня не преследует, остановилась, вытерла слезы, успокоила сбившееся дыхание.

Посмотрела с тоской на светящиеся окна, за которыми кипела жизнь. Там люди жарили котлеты на ужин, пили на кухне чай, проверяли у детей уроки, клеили с ними поделки, обнимались, гладили кошек, смотрели кино… Им хорошо, тепло и уютно. Их обстановка настолько привычная, что они даже не ценят это тепло и уют. Просто живут.

А когда твой маленький мир разрушен, ты понимаешь, как хороши все эти самые простые, повседневные, обыденные домашние радости.

Вытерев слезы, я заскочила в какую-то арку, празднично украшенную розовыми и зелеными огоньками. За аркой золотилось маленькое кафе с блестящей надписью «Чайный домик». Я поняла, что, если не посижу где-нибудь, не выпью чашку горячего чая, просто упаду на тротуар.

Я открыла дверь, присела за столик — и зазвонил телефон. Егор.

— Нагулялась? Теперь пошла домой! — услышала я властный голос.