Измена. Любимых (не) предают

39

Я не могу понять, в чем меня опять обвиняют. Что на этот раз?

Смотрю в злобное лицо женщины, и понимаю, что она готова рвать и метать.

Откуда Леокадия узнала про Геворга? Не иначе как будущий тесть сообщил…

Спасибо ему за это большое.

— Чего вам нужно от меня? — шепчу хрипло, оглядываясь по сторонам.

Но немногим присутствующим не до меня с моими проблемами.

— Ты угробила мне сына! — предъявляет она, на что я возмущенно выдыхаю и поднимаюсь, чтобы не смотреть на нее снизу-верх.

— Я угробила? Вы так уверены? Не новая подружка-наркоманка, а я, которая вовремя заметила неладное и вызвала помощь??

— Не ори на мать! — рявкает один из братьев, но я не обращаю на него внимания.

— А где были вы, когда она кормила его таблетками, а? — продолжаю наезжать на зло сузившую глаза свекровь, — неужели ослепли все и не видели, что ему плохо?? И я виновата? Да с хрена ли??

— Э-э, ты чо, мышь… — один из брательников вдруг хватает меня за плечо.

Так больно, что я даже замолкаю от неожиданности, осекшись на полуслове.

Он тащит меня в сторону выхода. Остальные следуют за нами.

— Отпусти! — хриплю, цепляясь за наглую конечность этого отбитого.

Тот не обращает внимания. Они толпятся вокруг, закрывая меня от чужих взглядов.

— Помогите! — взвизгиваю, но поздно.

Мужчина выталкивает меня на крыльцо приёмного покоя. Чрезмерно довольная происходящим свекровь семенит следом. Как жирная, лоснящаяся муха, дорвавшаяся до кучи свежих экскрементов.

На крыльце никого, за ним — широкая асфальтированная дорога и плотный забор с воротами, ведущими на трассу.

Несколько нервных медсестер курят неподалеку, но они тут же скрываются в дверях, стоит понять, что здесь назревает что-то из ряда вон.

До меня доходит, что эти люди не настроены спорить или выслушивать адекватные аргументы.

Они слишком агрессивны, чтобы думать.

— Ты как со свекровью разговариваешь, мышь? — быкует на меня старший брат моего мужа.

У него черная борода и коротко стриженные волосы. Неприятные колючие глаза сверлят меня едким взглядом, а тонкие губы искривлены в усмешке.

Я пячусь, но тут же натыкаюсь спиной на другого мужчину. Они берут меня в кольцо. Свекровь стоит неподалеку, лучась довольством.

Наконец то дерзкая невестка получит по заслугам — читается в ее смеющихся глазах.

— Смелый, да? На девушку нападать! — я понимаю, что ничего не смогу поделать. Меня сейчас просто изобьют толпой, и никто не поможет.

Ну, зато хотя бы больница рядом, если что.

— Да ты давно напрашиваешься, недалёкая!

И правда… была бы умная — не связалась бы с этой тухлой семейкой. Да толку теперь жалеть?

И где Арес, когда он сейчас так нужен?

Эти неандертальцы меня покалечат! Как назло, вокруг никого. Да и кто вступится? Кто осмелится пойти против троих агрессивно настроенных мужчин?

Если только заметят из больницы, и какая-нибудь добрая душа догадается вызвать полицию.

А если нет? В любом случае времени у меня катастрофически мало… уже почти совсем не осталось.

А этот дикарь всё наступает, едва не упираясь своей наглой бородатой харей мне в лицо.

— Никто тебя не воспитал, — продолжает бычить, — никто не научил, как вежливо общаться со старшими, коза ты тупая!

А вот за козу можно и получить!

Мужчина дергается резко вперед, пытаясь напугать. И пугает.

На подобное я реагирую просто — отвешиваю ему хлёсткую пощечину. Такую сильную, что даже ладонь немеет.

Он замирает на секунду, а потом увернуться я уже не успеваю. Ответная пощечина обжигает щеку. Лечу на асфальт, отбивая ладони о твердое покрытие. В голове звон.

Он что… посмел меня ударить?

Краем уха слышу, как посмеиваются эти дегенераты. Свекровь хвалит своего старшенького. Какой молодец, преподал урок мерзавке… а секунду спустя раздается резкий оклик.

Поворачиваю голову и прищуриваюсь. Перед глазами всё плывёт.

Мужская фигура показывается в дверях приемного покоя. Чуть покачиваясь, она быстро приближается. С изумлением осознаю, что это Геворг.

Едва успевает ударивший меня дегенерат обернуться, как муж прописывает ему в челюсть. Тот падает на асфальт. Остальные братья кидаются к мужу и хватают его за руки.

Свекровь ахает.

— Сыночек! — а потом переводит взгляд на меня, — ты перессорила всю нашу семью, гадина! Всё испортила, тварь!

— Не смей оскорблять мою жену! — я не узнаю голос Геворга. Он звучит хрипло и зло, как если бы вдруг заговорил разбуженный среди зимы медведь.

Сижу на асфальте, отстраненно наблюдая, как свекровь хватается за сердце.

— Что? Сыночек… ты что, на родную мать поднимаешь голос?

Но муж смотрит только на меня тяжелым больным взглядом.

— Мать? — усмехается, — которой плевать на собственных детей, лишь бы жили по ее сценарию? Которая готова гробить семьи родных людей ради собственных хотелок?

— Ты не понимаешь, что говоришь! — глаза Леокадии наполняются слезами и становятся по пять копеек.

— Прекрасно понимаю, мама! — бросает тот с нажимом и выпутывается из рук своих братьев. — В кои-то веки!

Брат, которого он ударил, стоит на четвереньках неподалеку, плюясь кровью на асфальт.

Геворг подходит ко мне, чтобы подать руку. Я смотрю на протянутую ладонь, чувствуя на себе неприязненные взгляды всех остальных.

— Она не подходит для нашей семьи! — встревает свекровь, как будто ей больно смотреть, что любимый сын встал на защиту дерзкой невестки.

Более того, пошел против родни и против нее самой.

Но Геворг не обращает внимания. Он видит, что я не тороплюсь принимать его руку и наклоняется, чтобы взять меня под мышки и поставить на ноги.

Теперь мы качаемся вместе, как подкошенные.

— Как ты? — хрипит муж, тяжело дыша.

Он явно еще не пришел в себя. Видно, что едва очнулся… неужели в окно заметил, как меня прессуют его родственнички? Или подсказал кто?

— А ты? — шепчу в ответ.

Геворг не успевает ответить. Вдруг выдыхает судорожно и начинает заваливаться на сторону. Его подхватывают братья. Свекровь что-то слёзно причитает.

— Несите его обратно…

Мужа берут под руки и ведут к крыльцу. Свекровь торопится следом, и я следую ее примеру. Но меня останавливают.

Побитый увалень поднимается с асфальта, чтобы преградить мне путь.

Смотрит на меня злыми глазами.

— Еще захотела, мышь? — шипит он окровавленным ртом, — а ну пошла отсюда…