На высоте

1

Кира

Ветер рвал палатку, как бумагу. Снежная пыль хлестала в лицо, пробивалась даже под капюшон, забивалась в глаза, нос, рот. Я стояла на границе видимости: дальше – только белое ничто. Там, где должны были темнеть силуэты величественных гор, клубилась пурга. Вершины скрылись, словно насмехаясь – попробуй, подойди. Гора не пускала. День, два, три...

В лагере кипела суета. Все были на нервах. Кто-то спорил на английском о прогнозе погоды, кто-то матерился, по пятому кругу проверяя снаряжение. Здесь, у подножья самых коварных вершин планеты, решалось многое. Одни хотели рискнуть и идти дальше, другие были твердо уверены, что это безумие, и погода не даст. Я молчала. Всматривалась в пургу в безуспешной попытке разглядеть очертания Эвереста. Но перед глазами стоял совсем другой вечер – вечер, когда моя прежняя жизнь закончилась.

Тоже валил снег – был канун Нового года. Мы с подругой договорились прошвырнуться по магазинам. А потом Мирка затащила меня в ресторан, который я никогда не любила. Все в том месте мне казалось излишним: тяжёлые хрустальные люстры, неправдоподобно услужливые официанты и даже музыка. Но Мира очень хотела попробовать новый десерт, из подачи которого сделали настоящее шоу, завирусившееся в ТикТоке.

Я сидела напротив подруги в прекрасном расположении духа, слушала бесконечные сплетни и думала, что моя жизнь удалась, не подозревая, что уже очень скоро мне предстоит понять, как я ошибалась.

Мы с Мирой остановились у гардероба, когда я увидела мужа. Олег как раз заходил в ресторан, бережно поддерживая под локоть незнакомую мне блондинку. Она смеялась, опустив ладонь на выступающий живот. Он остановился, заботливо стряхивая снежные хлопья с ее пальто.

Застывшая рядом Мирка тихонько выругалась. А у меня будто глаза открылись. И стало даже смешно от такой банальщины – муж изменил, все вокруг, конечно, об этом знали. И только глупенькая жена, по классике, до последнего оставалась в неведении.

Олег прошел мимо, каким-то чудом меня не заметив. А его любовница посмотрела сначала растерянно – ну, еще бы – эта встреча была действительно неожиданной, а потом победоносно улыбнулась. Наверное, она имела на это право, раз сделала то, что я не смогла. Почувствовав, как земля качнулась и стала уходить из-под ног, я зачем-то улыбнулась в ответ. Как вышла из ресторана – не помню, но, очевидно, не без поддержки Миры.

– Кир, эй… Ты как? Нормально? Да постой же! Куда ты рванула?

Я огляделась. Не сразу нашла свою машину на переполненной стоянке.

– Кир, ну ты чего? А хочешь, мы ей волосы выдерем, хочешь?! Или твоему мудаку закатим скандал?

– Давно знаешь, что он гуляет? – нашарила в сумочке пачку Парламента. Лишь теперь осознав, что та сигарета была последней в жизни.

– Кир… – Мира закусила губу, виновато потупившись.

– Значит, давно, – подкурила, щурясь.

– Ну, как бы я тебе сказала об этом, Кир?! Зачем? Вы бы потом один черт помирились, а я бы осталась крайней. Оно мне надо?

– Серьезно? Думаешь, я останусь с этим придурком?

– А что, нет?! Велико дело! Не ты первая, знаешь ли…

– Мир, – выдохнула дым. – Он мне изменил. Ч-черт, – сжала переносицу. – Не просто изменил, – истерически захохотала. – Он ей ребенка сделал! А ты, похоже, реально веришь, что я это схаваю?

На самом деле тот разговор не имел смысла. Мне было плевать, что думает Мира, даже в растрепанных чувствах я отчетливо понимала, что наши пути расходятся. Но, тем не менее, цеплялась за любую возможность отвлечься от разъедающей нутро боли.

– А что, нет? Ты же привыкла, Кир, к сытой жизни… К шмоткам брендовым, к определенному статусу. Ну, вот кто ты для этих всех, кто… – Мирка достала айкос и яростно затянулась, тыча куда-то за спину, – без своего Перминова?

Я попятилась, увязая невысокими каблучками в густой снежной каше. Не сводя глаз с подруги, неверяще потрясла головой. Как она могла? Как она могла в такой момент, не стесняясь, давить на больное? Знала же, что не было у меня ответа… Но одно уже тогда я понимала наверняка – ни о каком примирении не могло быть и речи. Ни с ней, ни с мужем.

Мира еще что-то говорила, но я отсекла от себя все звуки, захлопнув дверь машины. Руки дрожали, когда я нажала на автозапуск. Слезы разъедали глаза. Ехать в таком состоянии было небезопасно. Я включила радио и опустила голову на руль, надеясь, что музыка поможет мне успокоиться.

– Кстати, для тех, кто по какой-то причине не в курсе… В этом году случилось уникальное событие. Первая наша соотечественница покорила все четырнадцать восьмитысячников… – вещал диджей. Я вяло встрепенулась. Сделала погромче, вслушиваясь в слова. Болезненно пульсирующее от прилива крови сердце замерло.

Конечно, в тот момент у меня и мысли не возникло повторить ее подвиг – это казалось настоящим безумием. Но я отчетливо поняла, что мне нужно сделать, чтобы найти себя. Вернуться туда, где все начиналось. В горы. К своим истокам. А уже дома, когда я чуть-чуть отошла, боль превратилась в вызов. Унижение – в топливо. Бессилие – в жажду действия.

И только посмотрите, куда меня это привело… Только посмотрите!

Ветер ударил в лицо сильнее, унося прочь обрывки воспоминаний. Я моргнула, возвращаясь из благополучной сытой столицы в палаточный лагерь на краю мира.

Шум в голове стих. Слышны были только завывание ветра, с трудом пробивающиеся сквозь него разговоры и потрескивание горелок. А потом к ним присоединились резкие, злые голоса. Я обернулась на звук, невольно вслушиваясь в родную речь. Из снежной пелены вышли двое. В глаза сразу бросался высокий мужчина, в хриплом голосе которого помимо усталости звучали привычка командовать и ядреная злость.

Я его узнала.

– Ты, бл**ь, надо мной издеваешься, Аня? – он почти кричал, резко срывая перчатки. – Ты знала, что у клиента гребаный рак, и ничего мне не сказала?! А я еще, дебил, думаю, какого хрена он на шесть четыреста1 еле дышит?! Сорок лет всего, и такой дохлый.

– Нормальный он. Перестань нагнетать.

– Ты в своем уме?! Он никогда не поднимется на вершину!

– Учитывая, сколько Илюша нам заплатил, этого и не требуется. Его туда занесут, – прозвучал циничный ответ.

Меня передернуло. Потому что это был мой пятый восьмитысячник. И я хорошо знала, как порой некоторые туристы или гиды относятся к шерпам2. Для них эти люди – и не люди как будто, а их труд, без которого восхождение на такие сложные вершины невозможно в девяноста девяти процентах случаев, не вызывает ни благодарности, ни уважения.

Тетке, с которой скандалил Гор (так его называли в альпинистской тусовке, сократив до трех букв пророческую фамилию Горский), насколько я знаю, принадлежал большой туристический бизнес. А еще, если верить сплетням, они то ли находились в процессе развода, то ли уже с Гором развелись.

– Окей. Хочешь так – пожалуйста, если шерпы под этим подпишутся, – голос мужчины сорвался. – А я, пожалуй, пас. Не хочу потом выковыривать его из трещины и рисковать своей жизнью ради твоей жадности!

– Господи, ну какая жадность, Горский? Очнись. Думаешь, мне денег мало? Это ты после развода остался с голой жопой. А если откажешься от восхождения, еще и работы лишишься.

– По рукам, Ань. Только мое заявление ты подпишешь сейчас. Чтобы я не сел, когда ты угробишь клиента.

– Ой, да хватит нудить! Бесишь. Илья подписал вэйвер3.

– В нашей стране – это филькина грамота, Аня. Да б**дь, почему я тебе это рассказываю?!

– Если бы на месте Горчилина была очередная смазливая девица, ты бы поскакал за ней только в путь!

– Начинается, твою ж мать! Все, Ань, на хрен. Подпишешь мне заявление – и делайте что хотите.

Княжницкая отвела взгляд, но я успела заметить в её глазах то, что сразу узнала – ревность. Не к конкретной женщине, а ко всем, кто моложе, ярче, свежее. Отравляющая ревность, с которой невозможно жить.

Я смотрела ей вслед, и сердце стучало всё сильнее.

– Ну, давай уже. Выходи, – выдернул из мыслей хриплый голос Горского, перешедшего на английский. Значит, он почувствовал, что не один, но кто конкретно перед ним – не понял. Не знаю почему, но в этом человеке было что-то, что откликалось во мне. Может, потому что он, как и я, был в конфликте со своей прошлой жизнью. А может, все было проще – посреди своей экспедиции я осталась без напарника, за которого все было уплачено.

– Привет, – сказала по-русски. – Сорри, не хотела греть уши. Но уйти, как ты понимаешь, возможности не было. – Я покосилась в темноту, где – мы оба знали – находился обрыв. – Сочувствую. – Вернулась взглядом к его лицу и вдруг поняла, что легендарный Гор гораздо моложе, чем я представляла, учитывая его достижения.

Горский хмыкнул.

– Что? Не так страшен черт, как его малютка?

Я захохотала так громко, что пришлось заткнуть рот, дабы не вызвать лавину.

– Однозначно.

– Ну, это дело прошлое. Надо, что ли, вещи собрать…

Гор посерьезнел, сунул руки в карманы, как и я еще совсем недавно, уставившись вдаль.

– Ты чего? Реально откажешься от восхождения?

– Мое восхождение оплачивал работодатель, – в голосе Гора прорезалось раздражение.

– Кира. Меня зовут Кира.

– Та самая? – на секунду в глазах Горского мелькнула тень интереса. Ну да. Даже легенды вроде него взбодрились, когда я взошла на свой четвертый восьмитысячник меньше чем за две недели. Конечно, обо мне еще не говорили в каждой палатке, но слушок в тусовке пошел.

Почему-то стало неловко. Я пожала плечами:

– Не знаю.

– Шишапангма, Чо-Ойю…

– Канченджанга и Макалу, – закончила я.

– Даже не буду спрашивать, сколько это стоило, – присвистнул Горский.

– О, что-то новенькое! Обычно, когда вопрос начинается с фразы «Даже не буду спрашивать», за этим следует: «На кой оно мне сдалось», – засмеялась.

– Боюсь, ответ на этот вопрос загрузит меня даже сильнее, чем цифры в смете, – фыркнул Гор и осторожно развернулся на узкой тропе к палаткам. Крепления заскрежетали. Где-то неподалеку сошла лавина. Этот звук было ни с чем не спутать. Я закусила щеку.

– Постой. У меня есть к тебе предложение, – крикнула. – По работе, – добавила, когда он обернулся. – Ты же хочешь взойти?

– Я проторчал здесь больше месяца. Как думаешь?

– Думаю, очень. Как насчет того, чтобы дальше двинуться вместе? Заплатить я не заплачу, но покрою все расходы на покорение десяти следующих восьмитысячников.

В глазах Горского загорелся маниакальный огонь. Вспыхнул… И тут же погас.

– В чем подвох? – поинтересовался он, отвернувшись.

– Мой напарник сломал ногу. С Канченджанги мы спускали его чудом… – начала я издалека, – На Макалу я поднималась одна, если не считать шерпов. И это очень мне не понравилось.

– Подвох в чем, Кир? – стоял на своем Горский. Вот же прицепился! И да. Подвох, конечно же, был…

– Мы должны это сделать за шестьдесят семь дней.

– Ты спятила? – уточнил он, сощурившись.

– Нет. Просто хочу попробовать.

– Горы не терпят спешки.

– Перестань! Все течет, все меняется. Это раньше на один восьмитысячник уходил год. С развитием туризма все давно изменилось. Не мне тебе рассказывать. Были бы деньги.

– А у тебя, я так понимаю, бабла немеряно?

Как сказать! При разводе я получила приличные отступные.

– У меня есть четкая смета. И план. Так что? Сразу скажу, что времени на раскачку нет. Я думаю выдвигаться с рассветом.

– Почему? – опять вскинулся Горский. Он едва ли ни на каждое мое слово реагировал так. Что было неудивительно, ведь я действительно предлагала нестандартную экспедицию.

– Потому что чует мое сердце, полноценного окна4 в этом сезоне не будет. Если проскочим в форточку и успеем спуститься до того, как погода опять испортится – будет чудо.

– Не знаю. Погода и без того полное дерьмо. Мы не схожены, а это тебе не прогулка в гребаных Альпах для фоточек в соцсетях.

Конечно, мне были понятны его сомнения. Горский меня совершенно не знал, и не мог доверять, тогда как в горах без этого было не обойтись. Это я как-то сразу почувствовала – этому можно. Будь он ненадежным – так потащил бы больного клиента на штурм, не поморщившись.

– Я в курсе, – улыбнулась. – Конечно, у меня нет твоего опыта, но Эверест – мой пятый восьмитысячник. Кроме того, я родилась и выросла в горах. Так что? Ты согласен?

Шесть четыреста1 – когда альпинисты говорят «шесть четыреста», «семь двести» или «восемь тысяч», они имеют в виду высоту лагеря над уровнем моря. Альпинисты не штурмуют вершину напрямую – они поднимаются и спускаются по маршруту несколько раз, от лагеря к лагерю, чтобы организм привык к разреженному воздуху. Этот процесс называется акклиматизацией: без него попытка сразу взойти на высоту свыше восьми тысяч закончилась бы смертью. В среднем подъем на Эверест в наше время занимает около пятидесяти дней.

Шерпы2 – коренной народ Гималаев, издавна живущий в высокогорьях Непала. Благодаря врождённой адаптации к жизни на большой высоте они стали незаменимыми проводниками и спасателями в экспедициях на Эверест и другие восьмитысячники. Для альпинистов всего мира слово «шерпа» давно стало синонимом надёжности и мужества.

Вейвер3 (от англ. waiver) – это юридический документ, который подписывает клиент перед восхождением или экстремальной активностью. По сути это отказ от претензий: человек подтверждает, что понимает все риски (травмы, обморожение, смерть), и соглашается, что компания или гиды не будут нести юридической ответственности в случае несчастья. Высота выше восьми тысяч считается зоной смерти. Поэтому такой документ для многих – необходимость.

Окно и форточка4 – на сленге альпинистов так называют короткий промежуток времени перед муссонами, когда зима заканчивается, а лето еще не наступило. Обычно окно составляет не больше недели. Когда промежуток сокращается, такой период называют форточкой.