На высоте

3

Кира

– Спальник, Кир… Тебе еще детей рожать, – чтобы я его нормально услышала, Гор снял маску.

– Это вряд ли. Я – пустоцвет, – сказала и сама не поняла, какого лешего меня потянуло на откровенности. Закашлялась, чтобы скрыть неловкость. Ух ты. Оказывается, на этой высоте можно чувствовать что-то кроме усталости.

– Кхм… Гхм… – смутился не меньше меня Гор. – Ну… Все равно забирайся в тепло. Намерзнуться еще успеем.

И то так. С трудом забралась в спальник. Взглянула на часы. В четвертом лагере кроме нас почти никого не было – стояла тишина. Мало кто рискнул пробиваться сквозь непогоду, как мы. Напротив, многие спустились в базовый лагерь, чтобы не тратить попусту силы. А мы очень бодро шли, несмотря на непогоду.

Гор пошевелился, разместившись на боку. Я уставилась на него, хотя кроме глаз ничего было не разглядеть. Этому мешали и низко надвинутая на глаза шапка, и маска, и относительный сумрак палатки. Глаза у Горского были то ли серые, то ли голубые. И он смотрел на меня с той же пристальностью, что и я на него.

Хмыкнула про себя. Много он там увидит! Вот если бы мы встретились пару лет назад, то да – я бы наверняка произвела впечатление. А так смешно. И неважно. Я здесь не за этим. Но какого черта меня все же потянуло на откровения? Со своим прошлым напарником мы прошли четыре горы, и я не помню, чтобы мы обсуждали хоть что-то кроме погоды, маршрута и каких-то глупостей. Грег был удобен, профессионален, он умел страховать и держать темп, но рядом с ним у меня и мысли не возникало поделиться проблемами. Мы были как две идеально отлаженные шестерёнки, которые двигали вперёд экспедицию. А здесь чего-то поперло...

Невольно сжалась, когда на палатку налетел очередной порыв ветра. Организм перешел в режим экономии – сердце, лёгкие, даже мысли замедлились. Время тянулось жвачкой. Уснуть было невозможно.

– Кир, пора, – окликнул меня Горский. Шерпы тоже зашевелились.

В этот раз горловина к вершине была пуста. Никаких бесконечных очередей, никаких пробок на перилах, когда десятки людей дышат друг другу в спину, рискуя замёрзнуть, так и не приблизившись к вершине мира. И оттого казалось, что мы одни во всем мире.

Ночь сомкнулась над головами бриллиантовым звездным куполом. Шаг за шагом мы уходили выше, к балкону1, где собирались сделать первую остановку. Все шло более-менее хорошо, а потом вдруг в один момент стало тихо-тихо. Я оглянулась на шагающего чуть позади Гора. Заметил ли он, как резко изменилась погода? Чего нам от этих перемен ждать? В нехорошем предчувствии я медленно огляделась. Собственная подозрительность бесила, но так уж вышло, что я не ждала от судьбы халявных плюшек. За любые щедроты с меня впоследствии взыскивали такую плату, что ну их к черту.

Подняла голову и на секунду забыла, что надо дышать. Надо мной раскинулось другое небо – не то, что я знала раньше. Оно было слишком близким, почти осязаемым. Будто Вселенная наклонилась и заглянула прямо в меня.

Звёзды ослепляли, Млечный Путь растянулся через всё небо серебристой живой рекой. Казалось, стоит сделать шаг – и провалишься в эту звездную бездну. Горы вокруг искрились, отражая сияние звезд. Лёд блестел, снег отливал голубым перламутром. Это было прекрасно. Прекрасно до дрожи. Затопило благоговением. Здесь я была ближе к Богу, чем когда-либо.

– Эй! Кира! Ну-ка посмотри на меня! Ты в порядке?

– В полном, – заверила я, хотя вдруг поняла, что действительно чувствую себя как-то странно. – Остановилась отдышаться.

– Давай, двигай. До привала недолго осталось. Тут опасно рассиживаться.

Только он это сказал, как раздался характерный треск, шорох, и метрах в двадцати от нас сошла небольшая лавина. Будь мы в узком горлышке… Передернуло. Гор меня перещелкнул и, качнув головой, приказал двигаться дальше. Я послушалась. Каждый шаг на такой высоте превращался в испытание. Шаг – отдышаться. Шаг – отдышаться. Казалось, лёгкие вот-вот взорвутся от этого бесполезного воздуха, в котором почти не осталось живительного кислорода. Что-то точно было не так!

Я без сил опустилась в снег. Отдышалась, не делая резких движений. Даже повернуть голову было тяжело. Маска давила, шланг тянул. Рядом опустился шерпа. На пальцах объяснила ему, что что-то не в порядке с оборудованием. Я могла проверить сама, но пока собиралась с силами, шерпа уже управился.

– У тебя лопнул шланг. Я сейчас заменю.

Все так просто! Адреналин подскочил в крови. Сердце заколотилось еще отчаяннее. Хотелось спросить: «Сколько кислорода улетело в трубу?». Но язык распух и прилип к нёбу. Какое-то время спустя к Ками присоединился и Горский.

– Что у вас?

– Шлаг лопнул. Уже все в порядке, – встрепенулась я.

– Кислорода хватит? – забеспокоился Гор, заглядывая мне в глаза.

Я кивнула, не желая, чтобы он беспокоился. И понимая, что в режиме экономии уже вряд ли выдержу прежний темп, сказала:

– Идите вперед. Я буду экономить силы.

Почему я ему врала? Потому что спор на такой высоте отнял бы много сил. Горский наверняка стал бы настаивать на спуске. А уж если бы он узнал, что после Эвереста я собиралась взойти на соседствующий с ним Лхоцзе3, его бы хватил Кондратий. Впрочем, когда мы составляли план экспедиции, это казалось вполне реальным. И пусть сейчас я не была так уж в этом уверена, отказываться от задуманного не спешила, решив смотреть по ситуации.

– Да тут всего ничего осталось, – вдруг широко улыбнулся он. Такой открытый в этот момент, господи, что мне стало мучительно стыдно за недомолвки.

– Ты правда думаешь, что я ради одной горы сюда пришла?

Глаза Горского за стеклом маски потемнели, и даже не спрашивайте, как я это поняла.

– Кир, ты рехнулась, я не пойму?

– Ну, ты же не мог не догадываться, – жалобно проскулила я, вглядываясь в его глаза.

Гор молчал. Но молчал не потому, что ему нечего было сказать. Уверена, он в моем лице проклял весь бабский род, не забыв сравнить со своей бывшей. Ведь я его тоже, считай, обманула. С другой стороны, это была та самая ситуация, когда он был обманываться рад. Учитывая сжатые сроки экспедиции, для любого более-менее опытного альпиниста было очевидно, что я попытаюсь штурмовать обе вершины махом. Только дурак на моем месте упустил бы такую возможность. А я кто угодно, но точно не дура.

Горский так ничего и не сказал. Я забрала у Ками рабочую маску, проверила все еще раз. Кивнула, выставив вверх большой палец, и встала.

Чуть отдышавшись, я поняла, что силы есть. Горский пыхтел где-то сзади. Мучила ли меня совесть, что я соврала? Да нет, не до того совсем было. Последние метры к вершине на минимуме кислорода стали очень и очень тяжелыми. Но я все же не дурила. Прислушивалась к себе, мониторила состояние. Тяга была хорошей, и даже чуть замедлившийся из-за протечки шланга темп по чуть-чуть выравнивался. Плюс мы не мерзли в очередях, а потому продвигались в отличном темпе. Состояние было настолько бодрое, насколько оно вообще было возможно на такой высоте и почти без дополнительного кислорода.

На вершину взобрались без пяти пять. Я не сразу поняла, что это конец пути. Узкий гребень, впереди – только небо, уходящее во все стороны. Ноги подгибались, руки дрожали так, что я едва удерживала в них ледоруб. Но вот он – последний шаг. Ещё один рывок, и мы на вершине мира! Как это осознать? Невозможно! Я медленно повела головой. И засмеялась, хотя звук вырвался хрипом в маску. Слёзы на ресницах мгновенно замёрзли. Я достала камеру, почему-то испугавшись, что не получится нажать кнопку…

– Давай! – Гор протянул мне флаг. – Быстро, пока руки не окоченели.

Послушно развернула ткань, ветер с силой ее рванул, выдирая из рук – еле удержала. Щёлкнула камера. Потом ещё раз, получилось несколько кадров, где мои глаза едва видны из-за маски, а позади простирались узнаваемые хребты. И общий план со мной в центре.

Балкон1 (~ 8400 м) – первая заметная точка на маршруте выше Лагеря IV. Площадка на узком снежном гребне, где альпинисты могут передохнуть и сменить кислородные баллоны. Отсюда открывается панорама на Кангченджангу и Макалу.

Южное седло2 (~ 7900 – 8000 м) – перевал между Эверестом и Лхоцзе, место расположения Лагеря IV. Считается «воротами» в зону смерти и последним лагерем перед штурмом вершины.

Я обернулась на восток. Всё вокруг было будто нарисовано тонкой кистью: постепенно окрашивающийся золотом горизонт, пики восьмитысячников внизу и гигантская тень Эвереста, закрывавшая собой кусок неба и снежные плато Тибета.

Дышала я часто-часто, как перепуганный зверёк, но внутри было тихо. Мир оказался прост до невозможности… Наверное, за этим ощущением я сюда и шла.

Гор поднял руку, показывая большой палец. Его физиономия имела настолько сияющий вид, что никаких слов не требовалось. Напоследок мы сделали селфи, я проверила трекер, а убедившись, что все в порядке, крепче сжала в руке ледоруб. Нам предстояло самое трудное. Спуск. На пике мы пробыли меньше получаса. И это было самым правильным решением, так как с каждой минутой, проведенной там, терялись силы, которые нам понадобятся для восхождения на Лхоцзе. Почему-то я даже не сомневалась, что Горский пойдет со мной, хотя это было весьма самонадеянно, учитывая, что за одно восхождение я дважды его обманула.

Спускались в хорошем темпе – настолько, насколько позволяла высота. Как? Без понятия. Организм сходил с ума от нехватки воздуха. Но я шла, превозмогая себя. И старалась не думать о том, что могу не спуститься.

Тропа, знакомая на подъёме, сейчас казалась другой. Я пыталась не смотреть вниз, ведь каждый шаг угрожал срывом – голова все сильнее кружилась. Несмотря на это, мы шли довольно быстро и слаженно, словно каждое движение было заранее отрепетировано. Ну, и кто там говорил про несхоженность?

Балкон1 пролетели почти без остановки. Я считала шаги и вдохи, ловила ритм: шаг – несколько вдохов, шаг – несколько вдохов. Руки и ноги гудели, шла на морально-волевых. Внизу уже виднелось Южное седло2. Впервые за эти часы я позволила себе мысль, что мы реально это сделали. Единственное, что меня беспокоило – это закончившийся кислород и двинувшиеся на штурм горы туристические группы, из-за которых мы могли задержаться. Для меня это означало верную смерть. Говорят, на высоте выше восьми тысяч нет совести, говорят, здесь каждый за себя… Но когда злой как черт Горский отдал мне свой баллон, я убедилась, что так бывает далеко не всегда.

До лагеря дошли вполне нормально. Свалили в кучу рюкзаки. На глазах выступили слезы, тело обмякло от облегчения. Я знала, что нахожусь в напряжении, но не понимала, насколько оно было сильное.

– Ты больная! – заорал Гор. – Сейчас же вниз!

Он рвал и метал. Я его понимала.

– Гор, я бы не шла вперед, если бы почувствовала, что не справлюсь, я не самоубийца, – попыталась вразумить напарника без особой надежды, что он поверит. Шерпа протянул мне чашку чая, который он к тому моменту уже успел заварить. Я сделала пару глотков. Господи, это ли не счастье? Мне казалось, я оживаю… Хотя, по-честному, отдыхом наш привал назвать было сложно. Тело вибрировало от усталости, но сердце гнало вперёд – на Лхоцзе.

Я подняла глаза на массив напротив. Чёрные стены, уходящие в небо, узкий кулуар, забитый снегом. Сколько раз я смотрела на него снизу – и вот теперь сама собиралась идти туда, едва спустившись с Эвереста. Безумие? Ну почему же… Это делали до меня. Может, я и не поняла до конца, что искала в горах, но совершенно однозначно я не искала смерти.

– Знаешь что?! Разреши с тобой не согласиться!

– Если бы мне стало плохо, я бы тебе сказала. Поверь, я бы не стала подвергать бессмысленному риску свою команду.

– После того, что ты сделала, в это сложно поверить! – гаркнул Гор.

– Я понимаю твои чувства, но давай обсудим это, когда дело будет сделано.

Горский посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Серьезно?! Ты реально собираешься лезть на Лхоцзе3 в таком состоянии?!

– В каком? Все нормально. Я смогу, Гор. Знаю, у тебя нет причин мне верить, но я смогу. Клянусь!

– Сумасшедшая баба! – сплюнул Горский. Я ухмыльнулась, забрала у своего шерпы наполненный чаем термос и стала собираться в путь. У меня не было уверенности, что Горский пойдет за мной. Я вообще об этом не думала, полностью сконцентрировавшись на поставленной перед собой задаче.

Мы вышли из лагеря, оставив за спиной Южное седло. Вошли в кулуар Лхоцзе, где сразу стало ясно: этот подъём будет иным. Не таким длинным, как на Эверест, но требующим от ног всего, что в них осталось.

Снег местами проваливался по колено, местами превращался в ледяную корку, где без кошек и шага невозможно было ступить… Не знаю, как бы мы справились с шерпами, если бы не Горский, который нас обогнал и стал тропить4 путь. Он шёл экономно, ритмично, мне по его следам идти было гораздо проще. Но, как ни странно, в тот момент я не испытывала благодарности, на нее просто не было сил. Ничего вообще не осталось… Только боль и бесконечная чудовищная усталость.

Днём кулуар прогревался, мелкие камни оттаивали и сыпались вниз, создавая дополнительную опасность. На некоторых участках нам приходилось бежать на пределах сил, от одного относительно безопасного укрытия к другому, а потом долго отдыхать, едва не выплевывая пекущие огнем легкие.

Мы поднялись к вершине быстрее, чем я ожидала. Восторга не было. Организм работал на пределе. А мне нужно было думать о том, как спуститься, и экономить энергию. Погода установилась прекрасная, и таким же был открывшийся нашим глазам вид, но… Господи, как же нечеловечески я устала! И снова на автомате – фото, чекин на трекере…

Вот бы посидеть. Чуть-чуть посидеть…

– Нет, Кира. Нет! Даже не думай! Вставай, – гнал меня в обратном направлении Гор. – Вниз!

Он был прав. Нельзя было задерживаться, нельзя рассиживаться… Кое-как заставила себя сделать первый шаг. Спуск оказался ещё тяжелее. Ноги дрожали, руки не слушались. Я думала только о том, как бы не сорваться. Когда, наконец, вернулись к Южному седлу, решение пришло сразу: здесь оставаться бессмысленно. Надо тянуть до третьего лагеря. Потому что ночевка на такой высоте в моем состоянии – идея дерьмовая.

Вниз шли в тишине. Горский молчал, потому что, замыкаясь в себе, он справлялся с нервозностью. Я – потому что тупо не было сил болтать… Всё было как в тумане. Один шаг. Отдых. Еще один. К третьему лагерю добрались почти на автопилоте. На последних метрах меня поддерживали мужчины – я была в полубессознательном состоянии. Не раздеваясь, свернулась в палатке калачиком, слушая ядреные маты Горского, да так, не раздеваясь, и уснула. Как это ни странно, его голос стал для меня лучшей колыбельной.

Лхоцзе3 — гора в Гималаях. Четвёртый по высоте восьмитысячник мира. Находится на границе Китая (Тибетский автономный район) и Непала в горном хребте Махалангур-Гимал. Входит в состав национального парка Сагарматха (Непал).

Тропить4 – в альпинистском сленге значит прокладывать путь по свежему снегу. Идущий первым «топчет тропу», сбивает наст, утрамбовывает снег. Для тех, кто идёт следом, путь становится значительно легче. Работа очень энергозатратная, поэтому в связке обычно меняются, чтобы нагрузка делилась поровну.