На высоте

4

Гор

Задремал только потому, что выдохся в ноль. Отрубился, как по щелчку. Проснулся в ужасе, потянулся к Кире. Жива? Да вроде дышит. Лоб холодный. Вот и славно. Не то бы я придушил ее своими руками. Вот реально – и кто бы мне что сказал? Никто! Ни один профессиональный гид, так точно.

Закончился у неё кислород, понимаешь ли. Тупо закончился! И она молчала, как будто ничего не произошло. На восьми тысячах, где каждый вдох или его отсутствие может стать решающим! Справедливости ради стоит отметить, что про это все же знал ее шерпа. Он же и приглядывал за ней, на случай если что-то пойдет не так. Какими-то правилами даже такие дурочки не пренебрегают. И ведь до последнего держалась! Да еще как. Когда начала на ноги садиться, я даже не удивился, она все-таки женщина. Да-да, я тоже хорош! Поддался конченым стереотипам, из-за которых я едва ли не до последнего не понимал, что происходит что-то серьезное.

Синюшное лицо горянки еще долго будет стоять перед глазами. И эта её упрямая линия подбородка, мол, ничего страшного, у меня всё под контролем. Да какое, к чёрту, под контролем?! Не знаю, как бы она спустилась, если бы я не отдал ей свой кислород. И мало ей было этого испытания – она ещё полезла на Лхоцзе. На излёте, без сил, ну, хотя бы с кислым, запасы которого мы пополнили в третьем лагере. Я видел, как она шла в кулуаре, как заплетались ее ноги... Но не остановилась. Взошла. Конченая… Упоротая адреналинщица.

И вот сидел я теперь в палатке, слушал, как трещит горелка, и не мог найти в себе нужной злости, чтобы высказать ей все то, что думаю – настолько устал. В каком была состоянии сама Кира – мне не хотелось думать. Да, мы сделали практически невозможное – Эверест и Лхоцзе в один выход. Это прибавляло мне очков, как гиду. А это нехилый такой буст, учитывая, что мне предстоит начинать жизнь заново. Буст, который, впрочем, мог обойтись мне так дорого, что непонятно, не перешел ли я тонкую грань, отделяющую силу духа от безрассудства?

Я процедил сквозь зубы воздух и зажмурился. Перед глазами застыло фото, сделанное на вершине. Чёрт, даже там, где у всех лица мертвецов, у Киры нашлись силы улыбнуться. И эта её наглая вера в то, что всё получится. Может, именно она ее и вытащила, а вовсе не наша помощь на последних шагах?

Не заметив, как задремал, очнулся от шороха. Кира возилась у горелки, сосредоточенно разливая по кружкам чай. Волосы ее были растрёпаны, глаза покраснели, но на густо намазанных кремом губах играла улыбка. Она подползла ко мне и протянула кружку.

– Держи. – Сказала так буднично, словно мы сидели в столичной кофейне, а не на высоте семь с гаком тысяч.

Я упрямо качнул головой.

– Не хочу.

– Назло кондуктору пойду пешком, – ухмыльнулась Кира. Примостив кружку рядом, ткнула меня локтем в бок: – Ну, не обижайся.

Я посмотрел на неё так, что, наверное, любой, у кого было нормально с чувством самосохранения, отшатнулся бы. Но где эта чертова баба, а где чувство самосохранения, да? Она лишь улыбнулась, вконец меня этим выбесив.

– Ты больная на всю голову, – повторил я.

– Ой, – отмахнулась Кира, – а кто из присутствующих тут здоров?

Я хотел огрызнуться, но вместо этого поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Чёрт бы её побрал! Может, все же горняшка меня догнала, раз я как дурак размяк?

– Есть хочешь? – мягко спросила Кира.

– Нет. Давай выдвигаться.

Кира радостно кивнула, не спросив, продолжу ли я с ней экспедицию. То ли понимала, что вряд ли, то ли сейчас концентрировалась на другом. А я, хоть и не собирался в дальнейшем иметь с ней дел, не мог не думать, что бы было, решись я… Если она может идти на пределе – чем я хуже? Опытный спортсмен, с десятками сложнейших восхождений за плечами и отличной акклиматизацией. Разве у меня меньше сил? Меньше духа? Её безумие было заразным, как вирус.

Собрались быстро. На разговоры сил не осталось. Проверили обвязки, кислород и карабины и пошли. Спуск от третьего лагеря до второго всегда казался мне сложнее, чем подъём. На высоте внимание уходит в ноль: шаг влево, шаг вправо – и летишь кувырком. Поэтому правило одно: идешь медленно, но без остановок. Мы шли связкой, меняясь в тропёжке с шерпами, потому что мои силы тоже заканчивались. Спускались по уже проложенным перилам, стараясь не допустить ошибок. Шерпы шли последними, страхуя.

Во втором лагере оказались к полудню. Там было малолюдно, а те, кто еще оставался, на все лады ругали погоду. Мы присели всего на час – запихнули в себя горячего супа, проверили снаряжение. Задерживаться здесь смысла не было. На шесть четыреста можно провести ночь для акклиматизации, но на спуске, особенно после Лхоцзе, это было уже лишним риском. Организм рвался вниз, туда, где воздух был хоть чуть-чуть гуще.

Поэтому решили спускаться сразу в первый. Долина Тишины казалась бесконечной. Я слышал только звуки шагов Киры, которая упорно держала темп. Временами её клонило вбок, но она всегда выравнивалась.

В первом лагере оказались к вечеру. Ноги подгибались, мысли путались. Но дыхание стало свободнее, и впервые за все эти дни я почувствовал, что мы справились, несмотря на то, что самый технически сложный участок спуска нам еще предстояло пройти.

В базовый лагерь выдвинулись ранним утром. Сил было мало, но я знал, что медлить нельзя. Под солнцем ледопад оживал. На рассвете он ещё спал, а к полудню словно начинал дышать огромными, скованными льдом лёгкими, приводя в движение пласты льда и каменные глыбы…

Ледопад Кхумбу тянулся на несколько километров и представлял собой лабиринт из трещин, башен и сереков¹. Идти по нему вниз было не проще, чем наверх. Каждый шаг требовал концентрации. Особенно опасно было идти над пропастью по проложенным лестницам, связанным подчас сразу по три штуки.

Кира шла позади. Я слышал её дыхание, короткое и злое. На лестницах она задерживалась, но не дольше, чем это было нужно. Я понимал: сейчас её держит не только техника, но и упорство.

Мы спускались медленно. Вышло солнце, лед заскрипел, откуда-то сверху сорвался огромный обломок. Мы замерли. Секунда – и снова стало тихо-тихо. Продолжили путь. У самой нижней части ледопада я почувствовал облегчение. Воздух стал гуще, трещины встречались реже, верёвки остались позади. Перед глазами вдруг открылась зелёная полоска лагеря. Оранжевые палатки, флаги на ветру. Жизнь.

К базовому лагерю прибыли к вечеру. Вокруг суетились люди, кто-то махал нам руками, кто-то выкрикивал поздравления. Несмотря на усталость, настроение было прекрасным.

– Гор… – окликнула меня Кира, чуть отдышавшись.

– М-м-м?

– За мной скоро прилетит вертолет. Ты с нами?

Да ну… Хотелось задержаться хотя бы на день, чтобы насладиться победой, привести мысли в порядок, подбить свой скудный бюджет и решить, что делать дальше.

– Нет. Я пас, Кир. Извини, но так дела не делаются.

Кира хмыкнула:

– Ты и до этого не собирался мне помогать. Так что не будем портить прощание ложью.

– Чья б корова мычала, – нахмурился я, в глубине души признавая, что и сам был неправ. У нас вообще все как-то неправильно начиналось. А значит, нечего и продолжать. Мы не можем произвести первое впечатление второй раз. Доверие – штука сложная, а без него в нашем деле никак.

– Ясно. Ну… – Кира как-то растерянно огляделась. – В любом случае спасибо тебе за все.

– И тебе всего хорошего, сумасшедшая ты девица, – я невольно смягчился. Залип на ее янтарного цвета глазах, вдруг подумав о том, что, вполне возможно, вижу Киру в последний раз. Холодок стек за шиворот, как тут она шагнула ко мне. Обняла крепко, щедро делясь теплом... Сжала, насколько хватало сил. Поднялась на цыпочки и мягко коснулась заросшей щеки губами.

– Спасибо, Миш. Удачи.

Издали уже доносился рокот вертушки, аа ее «Миш» пульсировало в ушах.

«Черт. Может, зря я? Может, надо было соглашаться?!» – метался я, наблюдая за удаляющейся фигуркой Киры.

– Надо же… Я все думала, какого черта ты меня кинул, – послышался за спиной знакомый до боли голос. – А тебе тупо надо было развязать руки, да, Горский?

Княжницкая! Какого черта она до сих пор торчала в лагере?!

– Все из-за этой суки?! Давно она тебя переманивает?

О-о-о… Началось. Приехали.

– Господи, Ань, ну что ты несёшь…

И за что мне это сейчас? Стоит, подбоченившись, будто специально ждала момента, когда я буду максимально вымотан и беззащитен.

– А то нет! Я своими глазами всё видела! – продолжала Княжницкая. – Обнимашки, сюси-пуси… Ты же мне клялся, что работа есть работа. Что тебе с клиентами не до этого! А сам? Сразу в койку к первой встречной!

Я зажмурился, чувствуя, как во мне поднимается злость. Койка? На восьми тысячах? Когда эта женщина окончательно спятила?

– Слушай сюда, – произнес тихо, заставляя ее тем самым замолкнуть, чтобы меня услышать. – Я только что вернулся в лагерь после изматывающего двойного восхождения. И последнее, что мне сейчас надо – твоя истерика. Свали. Серьезно, Ань, свали, чтобы я тебя не видел.

– Да ты охренел?! – взвизгнула Княжницкая. – Кем ты себя возомнил? Хозяином лагеря?! Я уйду, больно надо здесь жопу морозить! Уйду сразу, как ты вернешь мне деньги, которые я на тебя потратила! Мудак… – швырнула в меня перчаткой. – Долбаный альфонс… Неудачник! Да кто ты без меня?!

– Ясно, – судорожно вытолкнул отработанный воздух из легких. – Значит, уйду я.

Резко развернувшись, я схватил свой так и не разобранный рюкзак и припустил вслед за Кирой. Вертушка стояла чуть в стороне. Вокруг суетились шерпы… Я шагал в быстром темпе, а Анька… Господи, эта идиотка собачонкой за мной бежала. Ну, вот на хрена она так позорилась?!

– Отвали, а?! – взревел, оглянувшись.

На этот рев обернулась Кира. Остановилась, растерянно наблюдая за разыгравшейся сценой. Покосилась на мой рюкзак. И несмело шагнула навстречу.

– Надумал лететь? – ей пришлось перекрикивать рев вертолета.

– Аха.

– Что ж. Сейчас переговорю с пилотами.

Княжницкая попыталась снова схватить меня за рукав, но я тут же стряхнул с себя ее руку. И то ли реально не рассчитав силы, то ли специально, добавляя ситуации драматизма, Анька упала на скалы. Ну, просто пи***ц какой-то.

На помощь этой идиотке бросилась Кира, но Княжницкая отшатнулась от ее протянутой руки, с ненавистью прошипев:

– Знаешь куда засунь свою помощь?!

– Туда, куда ты засунула свою гордость? – не растерялась Кира, явно превозмогая неловкость.

– Ха! Думаешь, с тобой он иначе поступит?! Да переступит точно так же, как переступил через меня.

Ну, вообще-то я обошел Княжницкую по дуге, понимая, что взывать к ее разуму сейчас – бесполезное совершенно занятие. Протянул руку Кире:

– Пойдем.

Кира юркнула к иллюминатору, я уселся рядом, захлопнув за собой дверь. Шум был такой, что обсудить случившееся не было никакой возможности. Ну и слава богу. Я не знал, что сказать. Не знал, как прокомментировать то, что Кира, в общем-то, своими глазами видела.

Вертолет поднялся, оставляя внизу палаточный городок. Оранжевые, жёлтые, голубые квадратики палаток, махавшие нам на прощание люди уже через минуту исчезли в снежной мути. Я сделал глубокий вдох, лёгкие наполнились не кислородом из баллона, а настоящим воздухом – пусть и разреженным, но живым, и это было настоящее наслаждение.

Кира смотрела в окно. Её отражение в стекле казалось чужим и далеким. Уставшая, с кругами под глазами и обветренными губами, она смотрела не вниз, на ледопад и долину, а вперёд – за облака, будто выискивая вершины, на которые ей еще только предстоит взойти.

Вертолёт набрал высоту, дрогнул, пошёл через перевалы. Ледопад Кхумбу остался позади, серые стены гор сменились белыми, потом потемнели, и вдруг в просвете облаков показалась зеленая долина Катманду. После серых камней и синего льда этот цвет ударил по глазам так, что я даже зажмурился.

Кира сжала мою ладонь. Улыбнулась устало, но радостно. Я хотел что-то сказать, но опять же, винты… И полное непонимание того, что меня ждет после приземления.

Серек¹ – огромная ледяная башня или глыба льда в ледопаде. В любой момент может обрушиться, поэтому Кхумбу считается одной из самых опасных частей маршрута на Эверест.