Наблюдай за мной

Глава 10

Росабель

Я обвисаю в стальном кресле, моя голова бессильно свешивается набок.

Знакомые электрические импульсы мелькают у меня за глазами, ноют в зубах, судорожно сжимают горло. Кажется, я не могу управлять своими конечностями. Я больше не чувствую свою кожу. Уже три часа я сдерживаю позыв к рвоте от металлического привкуса во рту. Кислота бурлит в моем пустом желудке. Голод и бред заслоняют собой связную мысль.

Я резко поднимаюсь, понимая, что глаза были закрыты, лишь когда они раскрываются неестественно широко, слезятся от ослепительно яркого света. Высокочастотный статический шум заполняет мою голову, голоса звучат далеко и обрывочно.

«Мозговая активность упала еще на процент», — говорит кто-то. — «Она деградирует теперь с экспоненциальной скоростью. Придется перейти к вопросам «да» или «нет»».

«Роза», — говорит голос, знакомый тенор раздражает. — «Роза, осталось всего несколько минут. Потом будет перерыв».

Я пытаюсь взглянуть на него, но мои зрачки неестественно расширены, детали расплываются в резком свете процедурной. Болезненно щурясь, я отвожу взгляд и, глянув вниз, понимаю, что он взял мою руку, нежно держа ее между своими размытыми ладонями. Меня переполняет омерзение.

Меня рвет.

Непроизвольное действие происходит само по себе, но мой пустой желудок выдает лишь жалкие остатки, добавляя унижения.

Кто-то вытирает мне рот.

«Роза», — он говорит доброжелательно. — «Сосредоточься для меня, хорошо? Теперь только вопросы «да» или «нет». Приходило ли тебе когда-нибудь в голову причинить вред жителям Острова Ковчег?»

Моя грудь все еще судорожно вздымается.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Испытываешь ли ты когда-нибудь сочувствие к лидерам Новой Республики?»

Я поднимаю голову, цвета и свет размазываются там, где должно быть его лицо.

«Негатив», — говорит далекий голос.

«Возникают ли у тебя сомнения--»

Раздаётся оглушительная тревога аварийного сигнала, и чей-то голос, преодолевая грохот, произносит: «Мозговая активность на критически низком уровне-- Тридцать секунд--»

«Роза», — он говорит быстро, — «Возникают ли у тебя сомнения в действиях Реставрации?»

«Позитив», — говорит далекий голос.

Напряженная пауза.

«Двадцать секунд до необратимого повреждения мозга--»

«Роза».

Мои губы кажутся странными. Резиновыми. Неумолчный визг тревоги все еще эхом разносится по комнате.

«Пятнадцать секунд--»

«Роза, перевешивают ли твои сомнения преданность Реставрации?»

Моя голова откидывается назад.

«Негатив», — кричит голос поверх гама.

Я неожиданно рванулась вперед, задыхаясь, когда сотни лазерных штырьков оттягиваются от моего тела, освобождая меня от симулированного паралича.

Тревога смолкает.

Я обмякла в кресле, спинка болезненно впивается в шею, мои чувства медленно пробуждаются. Холод просачивается в кожу, синяки расцветают на внутренней стороне рук и в других местах — повсюду. Я уже чувствую, как они появляются, как всегда, вдоль туловища, опоясывая спину.

Мой пульс все еще слишком медленный; легкие все еще сдавлены. Я с трудом ловлю дыхание, конечности дрожат. Теперь я чувствую давление его рук, знакомую форму и тяжесть. Я пытаюсь отстраниться, но его хватка только крепчает.

Я поднимаю взгляд, вглядываюсь, словно сквозь воду.

Мои зрачки сужаются, постепенно возвращая зрение, комната медленно проясняется. В рассеивающейся дымке мой разум вызывает его лицо из памяти, старые и новые портреты накладываются друг на друга, как двойная экспозиция, прежде чем сложиться в образ настоящего момента. Вблизи он более напряжен; резче; но его волосы такие же, как всегда: иссиня-черные, в тон глазам. Я безучастно смотрю на него, даже когда накатывают волны ощущений: объятие детства; прикосновение солнечного света; безудержный бег сквозь летний дождь.

Себастьян улыбается, но в этом усилии сквозит искренняя озабоченность. Я отвожу взгляд, уставшие глаза останавливаются на массивном торсе, предмете моего бесконечного любопытства. Столько часов своей жизни я провела, размышляя, как бы вырезать его сердце из груди.

«Роза», — мягко говорит он, палец скользит под мой подбородок, приподнимая лицо. Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я слишком устала, чтобы вздрогнуть. — «Поздравляю. Твои полномочия продлены еще на месяц».

Я ничего не отвечаю на это.

Я всегда ничего не отвечаю.

Моими ежемесячными допросами всегда руководил лейтенант Солedad, но исполнял их лейтенант Риверс. Теперь, когда Солedad мертв, полагаю, Себастьян — *лейтенант Риверс* — будет исполнять обе роли. Мне так и не удалось привыкнуть к его повышениям за эти годы; мне так и не удалось называть его как-либо иначе, кроме как Себастьян. Мы с ним выросли вместе. Наши матери были лучшими подругами.

Так много лет он был для меня всем.

«Я всегда благодарен, что могу делать это для тебя», — говорит он, сжимая мои руки. — «Когда мы поженимся, я смогу заботиться о тебе еще лучше. Мои личные отчеты будут куда более исчерпывающими, а значит, я смогу ходатайствовать о более долгих перерывах между допросами».

Я сглатываю, движение болезненное. Горло пересохло. «Себастьян».

«Да?»

Я снова сглатываю. «Можно мне воды?»

Он качает головой, отступая, глаза сострадательно щурятся. «Твои продовольственные талоны еще не обновились. Как только придут, я дам тебе знать».

Я снова сглатываю.

Мой паек уменьшается от недели к неделе, к концу месяца почти не оставаясь; запасы пополняются только после того, как я прохожу допросы. Проблема в том, что я получаю еды едва ли достаточно даже для одного человека. Клара не учитывается в распределениях. Реставрация не верит в трату ресурсов на слабых.

«Зачем тебе отдавать ей так много?» — спрашивает он. — «Какой в этом толк? Когда ты знаешь, чем это кончится?»

Я неловко отстраняюсь от него, спотыкаясь, когда пытаюсь встать. Себастьян автоматически тянется ко мне, и в спешке, чтобы избежать его, я врезаюсь в стену стальных шкафов, поднимая каскад звуков. Затянувшаяся дезориентация почти хуже самого допроса.

Мне не нравится терять контроль.

«Мне нужно увидеть Клару», — говорю я, пытаясь устоять на ногах. — «Мне нужно сказать ей, что я уезжаю. Я никогда раньше не покидала остров, и мне нужно будет позаботиться о ней. Мне нужно помыть окна. Я не помыла окна сегодня, и если я не мою окна каждый день, сажа пачкает стекло, и она не может видеть, что снаружи, а ей нужно» — я спотыкаюсь, комната кренится — «ей нужно видеть, что снаружи, иначе она, она-- Мне нужно поговорить с Зади. У одного из ее мальчиков только что отобрали паек на неделю, и если я отдам ей часть своих продовольственных талонов, может, она присмотрит за Кларой, пока меня не будет--»

«Роза--»

«Я хочу домой». Я обрываю его, с тревогой касаясь пальцами губ. Мне приходит в голову, что я, возможно, слишком много говорю, и это осознание пугает меня. «Я устала», — говорю я, опуская руку. — «Я хочу домой сейчас».

Себастьян делает вдох. «Хорошо», — говорит он. — «Тебе положен короткий перерыв перед отправкой завтра. Полагаю, ты можешь взять его сейчас».

«Спасибо».

«Я отвезу тебя обратно на летателе, и мы еще раз пробежимся по плану на завтра. Помни», — говорит он, и я наконец встречаюсь с ним взглядом. — «Клаус смог составить программу действий только на двадцать четыре часа. К рассвету у нас останется чуть меньше трех часов по сценарию. После этого поведение объекта больше не предсказуемо. Тебе придется самой с ним справляться».

Я слепо киваю. «Я понимаю».

«Дай мне минуту, собрать кое-что, прежде чем мы поедем», — говорит Себастьян, сияя улыбкой. — «Теперь, когда мы помолвлены, я могу остаться с тобой на ночь».

Мой разум проясняется мгновенно. «На ночь?»

Он краснеет; качает головой. «Я лишь имею в виду, что могу помочь позаботиться о тебе».

В ответ я отворачиваюсь, уставившись в пустоту, пока сердце бешено колотится. Меньше чем за двадцать четыре часа моя жизнь перестроилась до неузнаваемости. Солedad мертв: причина для праздника. И все же я освободилась от одного агрессора лишь для того, чтобы оказаться прикованной к другому.

Больше я не смогу держать Себастьяна на расстоянии, терпя его месяц за месяцем. Я даже не могу отвергнуть его предложение, не будучи обвиненной в безумии — или, что хуже, в нелояльности. Кто, кроме предателя, отказался бы от возможности выбраться из ямы? Вступить в брак с богатством и положением? Никогда больше не знать голода?

А еще есть Клара.

Если бы ты вышла за Себастьяна, все было бы лучше. Санкции бы сняли. Тебе не пришлось бы притворяться, что у нас в шкафах есть еда, каждое утро.

Я чуть не вздрагиваю, когда Себастьян снова тянется к моей руке, его глаза смягчаются, когда он говорит: «Кстати, тебе не нужно отдавать Зади свои продовольственные талоны. С Кларой все будет в порядке. Она знает, что тебе дали новое задание, знает, что тебя не будет на острове какое-то время, и знает, что ее переводят утром».

«Что?» Холодная волна прокатывается по моему телу, притупляя мозг, замедляя бешеный стук сердца. «Куда переводят?»

«Я велел перевести ее в дом к моей матери. У нее будет персональная медсестра и круглосуточный уход, пока тебя не будет». Он ухмыляется. «Я уже получил одобрение».

Окаменевший страх внутри меня ослабевает, грозит рухнуть. Это почти похоже на облегчение, что кажется ловушкой. Я изучаю мягкие черты лица Себастьяна; легкую щетину, которая говорит мне, что уже поздно. Его глаза искренни.

«Но ты никогда не заботился о Кларе», — говорю я.

«Можешь меня винить?» Улыбка Себастьяна самоуничижительна, будто он сказал что-то очаровательное. — «Сам факт ее существования убивает тебя. Она паразит».

Инстинкт отключиться рефлекторен.

Я чувствую, как это происходит почти без моего позволения, чувства отключаются, пока мое собственное тело не кажется мне чужим. Мои волосы кажутся чужими волосами; моя кожа кажется чужой кожей. Я слышу, как издалека говорю сама себе: «Тогда почему тебе должно быть не все равно сейчас?»

Себастьян делает шаг вперед, и я ушла так глубоко внутрь себя, что почти не чувствую, как он притягивает меня ближе, прислоняет свой лоб к моему.

«Я всегда любил тебя, Роза. После всего, что случилось с твоей семьей» — он качает головой — «я всегда хотел только заботиться о тебе. Даже если это означает заботиться о твоей сестре». Его голос становится ниже, мягче. «Мне кажется, мы ждали этого всю жизнь. Я до сих пор не могу поверить, что это происходит. После всех этих лет мы действительно будем вместе».

Себастьян достает кольцо из кармана, и карусель воспоминаний проносится через меня, толкая глубже в бездну: вкус крови, которую меня вырвало, пока он наблюдал; звук его приторного голоса, эхом: *Ты разочаровала нас, Роза, ты разочаровала всех нас*; ослепительная боль в правой руке; обрывочные звуки моих собственных криков; *Ты разочаровала нас, Роза*; скрежет камня под коленями; хриплый вздох; *Ты разочаровала всех нас*; тихое насилие золотого обручального кольца, которое он надевает на мой безжизненный палец.

Я разглядываю его, сверкающее на моей коже.

Постепенно я поднимаю голову, чтобы взглянуть на Себастьяна. Голубоватый отсвет мелькает в его темных глазах, и я понимаю, что не знаю, сколько людей наблюдает.

Только преступникам нужна приватность, Роза.

«Я знаю, ты не сможешь носить его, пока будешь в отъезде», — шепчет он. — «И я знаю, мы еще не поженились. Но я хочу, чтобы ты взяла его с собой, чтобы помнила, за что мы боремся».

Он улыбается мне с искренней, безудержной нежностью, и я, не в первый раз, потрясена способностью Себастьяна жить в мире иллюзий, целиком выстроенном из заблуждений.

Он не всегда был таким.

С годами я наблюдала, как он по кусочкам отдает свой разум, посвящая себя культу коллективного мнения — предлагая слепую веру в обмен на братство. Иногда, когда я безопасно дрейфую под покровом полусна, я обнаруживаю, что могу быть великодушна в своих мыслях. В сумерках сознания мое сердце расширяется достаточно, чтобы вспомнить Себастьяна таким, каким он был когда-то, достаточно, чтобы пожалеть человека, которым он стал сейчас. Это чувство никогда не длится достаточно долго, чтобы принести утешение.

Если я провалю эту миссию, у меня не останется вариантов.

Себастьян будет вечно нависать надо мной, медленно убивая меня до конца моих дней.