Наблюдай за мной

Глава 12

Джеймс

«Неплохо, да?» — спрашиваю я, вглядываясь сквозь лобовое стекло. — «Спокойно».

За бортом пейзажи слегка размываются, пока мы летим под облаками. Земля здесь прекрасна: зазубренные горы вгрызаются в небо, озера сверкают под утренним солнцем. Гул электрического вертолетика тоже не так уж плох; у него всего два винта, что значительно снижает шумовое загрязнение. Мне не приходится слишком напрягать голос, когда я говорю: «Я никогда раньше не летал на таких штуках».

Мой сосед по сиденью, кажется, не впечатлен, но он уже мертв как минимум двадцать минут, так что неудивительно.

Сейчас мы направляемся к одному из похожих на склады зданий, которые я выбрал наугад на карте. Согласно полезному экрану, отображающему нашу текущую информацию о полете, мы должны приземлиться через пятнадцать минут.

А я-то думал, что придется угонять реактивный самолет, или лодку, или даже спускаться в каналы ада пешком по канату — а мир подкинул мне какую-то летающую трициклетку. Я не знаю, как еще это описать. Без дверей; двухместная; один подстаканник; бодрый мотор; кожезаменитель в салоне; минимальный наклон спинки; встроенная навигация; и, бонус: она летает сама. Супербонус: она просто ждала меня. Я добрался до окраин цивилизации, и обладатель этой прекрасной машины в форме сразу же полез в драку, и все потому, что я попросил одолжить его замысловатый воздушный трицикл.

«Эй, как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем они поймут, что это не ты управляешь этой штукой?» — спрашиваю я, снова бросая взгляд на соседа. Судя по удостоверению, которое я выудил из подстаканника, его зовут Джефф Джефферсон. Джефф с прицепом из Джеффа. Я это не выдумал. — «Или ты думаешь, они уже знают, что ты мертв?»

Джефф ничего не говорит, но я понимаю, о чем он думает.

«Ага», — говорю я, кивая, возвращая взгляд на лосовое стекло. — «Они точно знают, что ты мертв». Ранее я нашел в бардачке рулон мятных конфет, какой-то диетический молочный коктейль и два шоколадных батончика, склеенных скотчем с запиской «Ты лучше этого». Я теперь засовываю в рот оставшуюся половину шоколадного батончика, вдумчиво жую.

Я смотрю на Джеффа.

«Ты был слишком строг к себе, чувак. Ты не съел шоколад, и теперь посмотри на себя — ты мертв». Я разворачиваю второй батончик, откусываю огромный кусок, затем изучаю этикетку на диетическом коктейле. «Что это за херня, Джефф? Зачем ты пил этот мусор?» Трицикл злобно пищит в ответ, требуя очередной раунд биометрической проверки.

Покачивая головой, я прижимаю безжизненную руку Джеффа к соответствующему экрану. Через мгновение он загорается зеленым. Он требует проверки каждую минуту — вероятно, потому что почти уверен, что пилот мертв. Я не удивлюсь, если эта штука отслеживает еще и пульс, и перистальтику, и нечистые мысли тоже. Она начала нервничать в тот момент, как я запрыгнул на борт. Как будто чувствовала — еще до того, как я свернул парню шею — что я собираюсь свернуть ему шею. А потом я сделал кое-что, что реально взбесило машину: вместо того чтобы лететь прямо к складам, я рискнул и попытался заставить ее отвезти меня домой.

Я знал, что это риск.

Мало того, что эти штуки напичканы трекерами и камерами, у них, вероятно, достаточно данных о Джеффе, чтобы знать его обычные маршруты полетов. Случайная поездка в Новую Республику определенно отправила бы оповещение в систему.

И все же, я решил, что должен попробовать.

Но в ту минуту, как я ввел в навигацию несанкционированные координаты, она поставила меня на учет. Очевидно, людям на Острове Ковчег не разрешается покидать это место без допуска высокого уровня. Очевидно, любой, кто попытается сбежать, немедленно докладывается властям.

Честно говоря, думаю, я это уже знал.

Теперь, помимо подчеркивания цели на моей спине, трицикл перешел в режим ограниченного использования, что в основном означает, что я не могу взять управление на себя, ремни безопасности не работают, огни не перестают мигать, и воздушное судно не будет летать слишком высоко или слишком быстро, пока сигнал не будет снят уполномоченным персоналом.

Я злобно откусываю шоколадный батончик.

Я едва начал жевать, когда трицикл снова визжит на меня, и я в сотый раз прижимаю руку Джеффа к сканеру. Сначала было немного неловко выталкивать Джеффа из трицикла, чтобы потом втащить его обратно на борт, когда я понял, что он нужен для управления этой штукой. Это также расстроило всех людей, которые наблюдали, как я это делаю. Я знаю это, потому что они не переставали пытаться убить меня.

Очевидно, все на этом острове вооружены.

Джефф тоже был вооружен, что для меня удачно. Прежде чем разграбить бардачок в поисках снеков, я убедился, что обыскал его на предмет оружия. Теперь я откидываюсь на спинку и потягиваюсь, засохшая кровь осыпается с моего тела, как конфетти. Когда солнце смещается, предлагая мимолетное отражение в лобовом стекле, я так удивлен видом собственного лица, что делаю двойной взгляд. Мне почти слышится голос Кенджи, сдерживающий смех —

Ты выглядишь так, будто кто-то наложил на твое лицо кровавую, густую, жидкую каку. Понимаешь, о чем я? Слово, которое я ищу, — диарея. Знаешь, что такое диарея? Это ты.

Эта мысль почти заставляет меня улыбнуться, а потом она почти убивает меня. Внезапно мне так сильно начинает не хватать дома, что чувство почти пронзает. *Страх* почти пронзает.

Я делаю сдавленный вдох. Осталось меньше десяти минут. Лес становится все гуще и плотнее по мере удаления от населенного региона острова, окутывая наше место назначения тайной.

Мое колено подпрыгивает.

Есть причина, по которой Уорнер никогда не возглавлял миссию в Ковчег. Его теория заключалась в том, что наш единственный шанс выиграть бой против Реставрации 2.0 будет заключаться в том, чтобы заманить их обратно на материк. У него куча идей насчет темного дерьма, которое они, возможно, разрабатывают здесь, и он не думает, что мы готовы противостоять им на их же территории. Я думал, он теряет хватку. Смягчается.

Теперь я понимаю, что должен был слушать.

Это миссия самоубийц. Я был хуже, чем глуп, думая, что знаю лучше Уорнера, и еще глупее, думая, что смогу сделать это в одиночку. В момент, когда этот трицикл коснется земли, меня окружат. Я до сих пор не представляю, как собираюсь выбираться отсюда. Я не знаю, что они планируют со мной или почему они держали меня в живых так долго. В основном, я просто импровизирую на ходу, надеясь, что все как-нибудь сложится. И сейчас укол настоящей эмоции прожигает дыру в сердце, и мне нужно его подавить. Я не могу позволить этим ублюдкам увидеть мой пот.

Я заставляю себя взглянуть на Джеффа. «Итак. Джефф. Кто заставил тебя думать, что тебе нужно сбросить десять фунтов, чтобы быть любимым?»

«Начинаем снижение», — говорит плавный женский голос. — «Касание земли через пять минут».

«Пять минут?» Я так резко выпрямляюсь в кресле, что Джефф подскакивает рядом, падая мне на руки. Я отпихиваю его обратно на его сиденье и выглядываю в открытую дверь.

Мы снижаемся над морем, вода сверкает в восходящем свете, и когда трицикл делает крутой поворот к суше, я ловлю первый проблеск складов вдалеке — как раз когда Джефф снова плюхается мне на колени. Раздраженный, я заталкиваю его обратно в кресло.

Возвращаю взгляд к сцене, и мое раздражение быстро сменяется замешательством. С этой точки зрения совершенно ясно: это не склады.

Это *дома*.

Хреновые лачуги, сгрудившиеся вместе в одной из самых мрачных, постапокалиптических картин, что я видел за долгое время. Люди слоняются вокруг, родители и дети выглядят угрюмыми и истощенными. Вчерашний свежий снег уже испачкан сажей и грязью, лучи солнца с трудом пробиваются сквозь тонкий слой смога. Картина складывается вся разом, с маленьким временем на размышления перед приземлением —

«Требуется проверка».

Биометрический сканер снова визжит в гневном предупреждении. Раздраженный, я поворачиваюсь, чтобы схватить руку Джеффа.

За исключением того, что внезапно место Джеффа пустует.

«Ох. Черт».

Я метнулся, вытянув шею в другую открытую дверь, как будто могу поймать его все еще падающим на вторую смерть — но, конечно, усилия бесполезны. Я потерял Джеффа, и теперь воздушный трицикл взбешен.

«Внимание», — говорит голос. — «Требуется проверка». Эта штука теперь не перестает орать. «*Внимание. Требуется проверка. Внимание. Требуется проверка* —»

Я думаю приложить к экрану свою собственную руку, но потом решаю, что, вероятно, проигрышная ситуация — просто напрямую подтвердить, что я украл транспортное средство Джеффа, поэтому вместо этого я решаю запаниковать. Я всего в пятнадцати футах от земли, но эта штука отказывается садиться, и я не знаю, что хуже: то, что я привлекаю к себе внимание, или то, что я оказался прав насчет окружения силами Реставрации. Как и предсказывалось, в отдалении ждет рой вооруженных солдат, где более крупные, внушительные версии моего воздушного трицикла усеяли ландшафт, как игрушки. Полагаю, их будет намного сложнее угнать.

«Отключение системы через пять, четыре, три, два —»

Мотор выключается, и внезапно я в свободном падении, все происходит так быстро, что я не успеваю решить, прыгать ли. Стальная рама с громовой силой врезается в землю, сотрясаясь до хаотичной остановки, в то время как волны боли ракетой проносятся по моему избитому телу.

Я моргаю, и кажется, что это длится вечность.

В ушах звон. Я касаюсь щеки, и рука возвращается мокрой. Красной. Я судорожно вдыхаю, пока боль раскручивается по спирали, вытаскивая осколок стекла из руки как раз в тот момент, когда слышу крик молодой девушки.

Я замираю от звука.

Сердцебиение стремительно учащается, пугая меня. Я плохо реагирую на звук кричащих детей. Это самая сломленная часть меня; та часть, которую я всегда пытаюсь контролировать. Я вырос, слушая крики детей. Засыпал под крики детей. Дети умирали. Дети исчезали. Детей пытали, морили голодом, издевались над ними. Я был одним из везунчиков в приюте; у меня был старший брат, который иногда возвращался. Который иногда присылал еду. Который в конце концов скопил достаточно денег, чтобы вытащить меня. Но я рос с детьми, чьих родителей вырезали, пытаясь протестовать против Реставрации. Детей, оставшихся без родителей, было так много, что мы заполняли улицы, как косяки рыб. Никогда не хватало коек. Никогда не хватало еды.

Мы всегда, всегда были беззащитны.

Я заставляю себя оглядеться, свет полосами мелькает в глазах, пока я оцениваю хаос: помятый металл; размазанная кровь; мигающие огни; *требуется проверка*; разбитое стекло; *требуется проверка*. Мой взгляд находит сверкающий край автомата. *Требуется проверка.*

Я вываливаюсь в открытую дверь, с глухим стуком ударяясь о холодную землю, пытаясь прояснить зрение.

Снова крик девчонки.

Звук как удар по лицу. Я делаю вдох, стискиваю зубы. Годами я даже не мог находиться рядом с детьми Адама слишком долго. Когда Джиджи или Роман плакали слишком много, я выходил из себя; я взрывался, хотя знал, рационально, что иногда дети плачут, даже когда они в безопасности. Я видел ужас в глазах Адама, когда я срывался, терял контроль. Я видел, как его убивало осознание, что я так покалечен.

*До сих пор* покалечен.

В конце концов я научился притворяться ради него — планируя визиты, отстраняясь от моментов, которых не мог избежать — но я годами пытался по-настоящему отряхнуться и никогда не мог. Во мне живет ярость, которую мне никогда не удавалось убить. Ярость, что живет погребенной, как магма, милями под неподвижными водами. Ярость ребенка, все еще слишком маленького, чтобы сражаться с монстрами, когда они приходили.

Когда я слышу, как девчонка кричит в третий раз, я встаю.

Голова стучит; сердце колотится; пот проступает на лбу. Я щурюсь на толпу солдат в отдалении, тревога поднимается на ступеньку, и в моем тумане требуется момент, чтобы понять, что они не смотрят на меня.

Черт, они вообще не здесь ради меня.

Они окружили один из коттеджей, его входная дверь распахнута, открывая ребенка, настолько худого, что он выглядит скелетом. Я быстро моргаю, голова проясняется, и по мере того как зрение становится острее, я понимаю, что она выглядит странно знакомой. Бело-русые волосы, очень бледная кожа. Два солдата вытаскивают ее за дверь, обращаясь так грубо, что я боюсь, она переломится пополам. Ее щеки впалые, тело трясется — но она на что-то смотрит. Она смотрит на что-то с сосредоточенным отчаянием, и когда я слежу за ее взглядом, я чуть не отшатываюсь на каблуках. На коленях в грязи молодая женщина, яростно вырывающаяся из рук солдат, держащих ее руки за спиной. Над ней нависает широкоплечий темноволосый мужчина, его лицо в тени. Он наклонился наполовину, уперев руки в ее плечи. И тут я вспоминаю —

Пожалуйста

Скажи им, чтобы были с ней помягче

Она всего лишь ребенок

Когда я умру, они бросят ее в лечебницу

Солдаты направляют оружие не на меня, они направляют его на Розабель, и я должен быть в восторге. Это идеальное отвлечение. Мне не нужно быть здесь. Мне не нужно это слушать. Это не моя проблема. Я мог бы сбежать. Я *должен* сбежать. Угнать транспорт, спрыгнуть с парашютом в океан —

«Ты обещал мне», — говорит она, и ее голос неестественно спокоен, на грани срыва. — «Ты *обещал* —»

«Роза, довольно —»

Она плюет ему в лицо.

Солдат бьет ее прикладом в глаз с такой силой, что я слышу хруст кости, и когда ее сестра кричит в четвертый раз, это практически переписывает мою ДНК.

«Ладно, к черту», — бормочу я, хватая пистолет Джеффа из перевернутого трицикла. — «Займемся чем-нибудь глупым».