Наблюдай за мной

Глава 30

Джеймс

— Итак, чему мы научились? — говорит Кендзи, вытаскивая из кармана солнцезащитные очки. Он раскрывает их одной рукой, балансируя в другой дорожной кружкой.

— Ничему, — говорит Уинстон, выглядя более раздраженным, чем обычно, волоча ноги по тротуару. — Мы ничему не научились.

— Это неправда, — говорит Кендзи, останавливаясь, чтобы кивнуть «доброе утро» знакомому, затем обещает заскочить позже в булочную. Он бросает взгляд на Уинстона, пока мы идем. — Мы научились, что тебе нельзя позволять знакомиться с новыми людьми самостоятельно.

— Мы это уже знали, — указываю я. — Мы знали это годами. Почему ты отпустил его прошлой ночью?

— *Отпустил* его? — Кендзи срывает очки, сразу же жалеет об этом, затем натягивает их обратно. — Мужику сто пятьдесят лет —

— Сорок один, — уныло говорит Уинстон. — Мне сорок один.

— Как я и сказал, ему тысяча лет, нос у него чуть ли не осыпается с лица, и это *моя* работа — не давать ему выходить ночью?

— Мне не нравятся люди, — говорит Уинстон. — Я знаю это о себе. Просто я забываю, что мне не нравятся люди, пока действительно не встречу людей, и тогда я вспоминаю, почему никогда ни с кем не встречаюсь. Потому что они мне не нравятся. — Он потирает глаза из-под очков, от чего они съезжают на лице.

— Боже, — стонет он. — Я слишком стар для этого. Брендан сказал мне в лицо, что я слишком стар для этого.

— Он такого не говорил.

— Он намекнул.

— Он хотел увидеть мир! — говорит Кендзи, с напускным энтузиазмом. — Он не хотел остепениться — он хотел заниматься молодежным дерьмом, найти свою внутреннюю звезду, плавать в зараженных радиацией водах жизни —

— Я умру в одиночестве, — говорит Уинстон.

Кендзи хлопает его по спине. — Да ладно, чувак. У дедушки Уинстона еще как минимум пять хороших лет в запасе, прежде чем артрит его прикончит.

— Пошел ты.

Я улыбаюсь в свою дорожную кружку. Идеальный зимний день, и мы направляемся в наше любимое место для завтрака, так что, учитывая все обстоятельства, я вполне счастлив. Здесь, в нескольких милях от океана, зимой солнце не исчезает. Оно просто становится прохладнее. Я делаю вдох и наслаждаюсь этим. Мне нравится мягкий свет, свежий ветерок. Мы раньше жили в части континента, где зима означала месяцы и месяцы уныло-серого неба и грязного снега, и я ненавидел это. Я создан для жизни у воды. У гор. На открытой местности. В детстве я притворялся воздушным змеем. Я прыгал со стульев и столов, а потом и с мусорных баков и невысоких зданий, надеясь поймать ветер.

Обычно все заканчивалось криком.

В любом случае, я уже знаю, что в следующие несколько недель я не буду часто бывать на улице, поэтому пытаюсь ценить время, проведенное под небом.

Мы движемся по тротуару, кивая знакомым лицам на ходу, Уинстон и Кендзи обмениваются колкостями. Наш район расположен прямо над подземной штаб-квартирой, поэтому, за исключением реабилитационного центра — который в паре миль — наши ежедневные поездки легки. Лифт в моей гостиной идет прямиком вниз, двадцать этажей. Мне это нравится. Мне нравится, что наша штаб-квартира — это стильные, современные объекты, но наши дома — старые. Мы живем в жилых домах эпохи до Восстановления с латанными крышами и скрипящими половицами. У нас неровные дворы. Ржавые почтовые ящики. Иногда термиты. Мы медленно делаем ремонт все эти годы, но самое главное — мы все живем рядом друг с другом. Первые дома, в которых мы жили после революции, были маленькими, отреставрированными домиками, и нам так понравился этот стиль, что мы сохранили традицию даже после переезда.

У нас не было выбора, кроме как переехать.

Стало плохо. Мы жили за счет доброты дочери Касла, Нурии, которая построила убежище для своей небольшой группы сопротивления. Она и ее жена, Сэм, позволили нам какое-то время укрыться там, но наше присутствие создавало им проблемы, подвергало опасности — и после пятой ужасающей попытки покушения на Джульетту Уорнер сдался. Он решил, что настало время наконец осуществить одну из самых больших мечт его жены: спроектировать специальный, укрепленный мини-город, построенный для наших нужд; место, где мы сможем жить под предлогом свободы. После суровой зимы мы коллективно решили установить наш флаг в более умеренной местности.

Все началось с одной улицы, потом двух, и теперь наш скромный район разросся в обширный кампус, включающий больницы, парки и мелкие предприятия. Жилая зона существует на более строго укрепленном уровне безопасности и доступа, но каждый, кто ступает в этот город в городе, должен пройти процедуру проверки. От уборщиков до бариста, ученых и инженеров. Никто не приходит сюда, если не работает здесь, и никто здесь не *живет*, кроме нас.

Неофициально это место называется Вафля.

Мы называем это Вафлей, потому что так его назвал Роман, когда впервые увидел карту-сетку. Затем он попросил вафли с дополнительным сиропом и сказал: *Дядя Джеймс, у меня козявка.*

— Слушай, — говорит Кендзи Уинстону. — Могло быть и хуже, да? Вот, например, Джеймс.

— Что? — Я встревоженно поднимаю голову. — Что насчет меня?

Уинстон смотрит на меня, мрачные пелены рассеиваются в его глазах. — Да, — кивает он. — Ладно.

— Верно? — Кендзи тоже кивает. — Молодой, красивый, с хорошими связями. Девушки буквально бросаются на него —

— Это случилось один раз, — протестую я.

— Как минимум десять, — говорит Уинстон с отвращением.

— *Буквально* бросаются на него, устраивают лагеря на улицах в ожидании, когда он пройдет —

— Стой, при чем тут я? Люди думают, что я Уорнер. Вот почему мне не нравится выходить из Вафли —

— — и посмотри на него. Просто посмотри на него.

Уинстон выполняет, что ему сказали, и смотрит на меня.

— Этот неблагодарный сукин сын уже годы одинок, — говорит Кендзи. — По крайней мере, мы были в отношениях, да? По крайней мере, мы умеем любить.

— Эй, я умею любить —

— Да, — снова говорит Уинстон, на этот раз с большей убежденностью. Он расправляет плечи. Смотрит на горизонт. — Да, ладно, это правда. Что еще?

Мы останавливаемся, замирая на тротуаре в нескольких шагах от «Вафель Вафли»*. Я уже чувствую запах сиропа. Сахарной пудры. Перезаваренного кофе.

— Можем мы зайти внутрь? — спрашиваю я, оглядываясь. — Я голоден, и этот разговор вообще не должен быть обо мне —

Кендзи загибает пальцы. — Он все еще живет с родителями; у него все еще ночные кошмары; он все еще хреново справляется со своей работой —

— Я не хреново справляюсь с работой, — протестую я.

— Ты шутишь? — говорит Уинстон, его настроение заметно улучшается. — Твои последние результаты — дерьмо.

— Наглость, — говорит Кендзи.

— Глупость —

— Девушка буквально *убила* человека под твоим присмотром.

— Он все еще жив! — возражаю я. — Я почти сразу его вылечил! Мы продезинфицировали столовую. Никакого непоправимого ущерба.

— Неважно, — говорит Кендзи, заглядывая в свою пустую кофейную чашку. — Тебе повезло, что у тебя есть целительские силы, иначе все могло стать очень грязным, очень быстро. — Он колеблется, затем снимает очки, черные глаза сужаются. — Эй, а почему ты не с наемницей прямо сейчас? Разве ты не должен быть там каждый день?

— Да. — Я киваю, игнорируя то, как грудь реагирует на мысль о встрече с Розабеллой снова. — Да, но ее наказывают. Она должна провести несколько часов одна в Эмоциональном саду этим утром. Я должен встретиться с ней через час.

— Что, черт возьми, такое эмоциональный — О, *черт* —

Кендзи становится невидимым, появляясь секундой позже в дверном проеме «Вафель Вафли», мерцая и исчезая из виду. — Черт, черт, черт —

— *Что?* — говорим мы с Уинстоном одновременно.

Мы окружаем его в проеме, насторожившись. — Что происходит? — говорю я. — Ты что-то увидел?

— Ладно, возможно, я сошел с ума, — говорит он, снимая невидимость, — но я готов поклясться, что только что видел, как Назира шла по улице.

Уинстон и я обмениваемся многозначительным взглядом, и мгновение спустя Кендзи бьет нас обоих, сильно, по затылку.

— Ау, — кричим мы одновременно.

— Какого черта? — сердито восклицает Кендзи.

Владелец ресторана, бородатый рыжеволосый по имени Кип, смотрит на нас через стеклянную дверь. Он хмурится на меня, мол, *что происходит?*, и я отвечаю ему тем, что надеюсь, является ободряющей улыбкой.

— Вы знали, что она здесь? — говорит Кендзи. — Вы знали, что Назира приезжает сюда, и не подумали мне сказать?

— Она прилетает, типа, каждые три месяца, — говорит Уинстон, потирая затылок. — Ты уже это знал.

— Плюс, ты сказал нам никогда не обсуждать ее с тобой, — добавляю я. — Ты сказал, что не хочешь никаких подробностей о Назире, никогда —

— Вы не должны слушать меня, когда я говорю такую хрень, — шипит он, выглядывая из-за дверного косяка.

Я знаю момент, когда он видит ее снова, потому что он замирает и отступает, прислонившись к стене.

— О боже мой, — говорит он, появляясь и исчезая, его невидимость глючит. — Кажется, я умираю. Она что, стала еще красивее? Как она стала еще красивее?

— Думаю, нам стоит завести его внутрь, — говорит Уинстон, бросая на меня взгляд. — Хватай его за руку.

— Она с горячим арабским чуваком? — говорит Кендзи, вырываясь из досягаемости. Он снова выглядывает на улицу, затем откидывается назад, зажмурив глаза. — Стой, не говори. Я не хочу знать. Я не могу конкурировать с этими ребятами. Эти ребята просто по-другому устроены. О боже, я не чувствую ног.

Над головой звякает колокольчик, и мы смотрим вверх.

— Эй, — говорит Кип, открывая переднюю дверь в фартуке. — Вы, ребята, в порядке? Что происходит? — Он отставляет большой палец за себя. — Люди начинают беспокоиться.

— Прости, Кип, — говорит Уинстон. — Все в порядке.

— Тогда что с ним? — говорит он, кивая на Кендзи, который перестал глючить, только чтобы начать сползать по стене.

— Назира здесь, — говорю я.

Лицо Кипа вытягивается. Он смотрит с меня на Уинстона, на Кендзи и обратно. — Он не знал? Она приезжает, типа, каждые три месяца.

— Я забыл, — стонет Кендзи, уткнувшись лицом в руки.

— Ничего страшного, — говорит Кип, собираясь с мыслями. — Ты справишься. Она уедет примерно через неделю, да?

Уинстон кривится.

— Две недели? — говорит Кип.

— Она остается до родов, — объясняю я, оглядываясь на Кендзи с опаской. — Она хочет быть здесь для Джульетты.

— Обратный рейс не планируется, — добавляет Уинстон.

Кендзи издает жалобный, стонущий звук.

— Ох, малыш, — мягко говорит Кип, глаза его сочувственно сходятся. — Мы все через это проходили. Мы справимся. — Он перекидывает руку через плечо Кендзи, похлопывая его по спине, пока ведет в закусочную. Они заходят внутрь под гул обеспокоенных вопросов, но Кип успокаивающе машет людям.

— Назира здесь, — объясняет он. — Из-за родов.

Толпа коллективно вздыхает, затем растворяется в терапевтических, универсальных звуках утешения.

— Кто-нибудь, дайте моему мальчику вафель, — говорит Кип, вталкивая Кендзи в толпу. — И мороженого.

— И шоколадной крошки? — говорит Кендзи, глядя вверх.

— И шоколадной крошки, — говорит Кип.

— А как насчет меня? — спрашивает Уинстон, следуя за ними внутрь. — Я тоже в депрессии. Мне тоже нравится шоколадная крошка —

Я тихо смеюсь, уже собираясь переступить порог в облако теплого сахара, когда чувствую руку на своем плече. Вздрогнув, я оборачиваюсь.

Это Иэн.

Иэн Санчес, главный психотерапевт реабилитационного центра и старый друг семьи. Он выглядит взбешенным.

— Черт, — говорю я, встревоженно. — Черт, что она натворила теперь?