Наши запреты

Глава 10

Лейк

Чтобы человек тебя возненавидел, проще всего показать свои самые плохие стороны. Тогда человек приходит в ужас, называет тебя психопаткой и бешеной сукой, и уходит навсегда. Нет, даже бежит от тебя. Иногда ты просто играешь, потому что слова люди перестали понимать. Особенно когда это касается отношений между мужчиной и женщиной. Говоришь «нет», настоящее «нет», и оно отличается от «нет», как «да, преследуй меня, добейся меня, поимей меня, животное». Ох, оно сильно отличается, и его нужно уметь говорить. Но так как зачастую в любовных романах женщины часто ломаются, прибегают к излюбленному «нет» в роли именно побудительного приказа для мужчин, как и в фильмах нам показывают именно это в значении слова «нет», то мужчины и женщины не считают нужным услышать тебя. Вот тогда и выходит на сцену бешеная сука. Настоящая бешеная сука. Кто-то начинает делать всё наперекор, изменять, открыто показывать, как человек ему безразличен, и что он просто пустое место. Кто-то молча гадит за спиной. Кто-то громко орёт и истерит, чтобы вызвать стыд. А кто-то становится собой. Это редкое число людей. Я имею в виду, ты больше не скрываешь своих зависимостей, отпускаешь все тормоза и вычёркиваешь запреты, которые делали тебя приемлемой для общества. И это не вседозволенность и не специально выдуманные эмоции или ситуации. Нет, это просто ты. Не все люди готовы узнать по-настоящему друг друга. И уж если быть полностью откровенной, то настоящие мы — животные. У кого-то этот ген настолько высок, что приходится причинять себе боль, постоянно контролировать себя, играть роль, даже употреблять лекарства, потому что это болезнь. А кто-то легко может игнорировать животный инстинкт. Я из первого числа людей и нашла для себя выход. Да, да, это кулинария. Но если кто-то цепляет меня, да ещё и таким образом, как это делает Доминик, то ничего не поможет. То же самое было и с Рубеном. Он просто был благородной почвой для моей болезни. Доминик же чёртов дорогой навоз, в котором яд прорастёт ещё лучше. И пока могу держаться, я буду это делать, потому что откат после такого сильный и мучительный. Ты перестаёшь видеть мир таким, какой он есть, начинаешь цепляться за людей, за незнакомцев, за фразы, которые утягивают тебя всё глубже и глубже. Это ужасное состояние, и я не хочу обратно. Я знаю, что если позволю себе это, то больше не вернусь к нормальной жизни. Никогда. Я умру. А умирать я не планирую.

Теперь я ещё больше уверена в том, что Доминик — лживый засранец, причём очень убедительный. Он так легко несёт сумку, да ещё и свистит, что даже тошно от его весёлого настроения и крепкого здоровья. Мне он нравился, пока стонал, кряхтел и не был таким… таким Домиником. Не буду даже в своих мыслях делать ему комплименты. Нет. И дело не в его фигуре или потрясающих карамельно-шоколадных, глубоких, притягательных глазах и не в его любви к погоням, ранениям и опасности. И уж точно дело не в его настолько обворожительной полуулыбке, от которой начинается сладкий суд по всему телу. Чёрт… кажется, я снова облажалась. Я сделала ему уйму комплиментов, но не сказала самого главного. Он псих. Он больной, лживый и зрелый псих. Это самое опасное для меня сочетание. Дети ему не нужны. Жена не нужна. Секс нужен. Много секса, много драмы, много погонь, много опасности и много-много страданий. Боже. Пора бы уже заткнуться.

— Лейк, ты выглядишь так, словно у тебя арбуз в заднице.

Моргнув, перевожу взгляд на спину Доминика, пока он с лёгкостью везёт нас на другой берег.

— Неужели, уже скучаешь по мне?

— Мечтай. Прикидываю варианты, как наверняка тебя убить. Плавать умеешь?

— Прекрасно.

— Жаль, — притворно тяжело вздыхаю, а Доминик смеётся.

— Куколка, скажи одно слово, и я возьму тебя с собой.

— С чего ты взял, что это именно то, о чём я думаю? — хмурюсь я.

— Разве нет?

— Разве тебе не нужно следить за дорогой? — прищуриваясь, спрашиваю, поймав его нахальный взгляд на себе.

— Я именно туда и смотрю, — отвечает он, опуская глаза к моим бёдрам, а я закатываю глаза.

— Ты меня жутко раздражаешь. Прибавь скорость, — бубню я, складывая ногу на ногу, хотя бы так скроюсь от него. Ну это возбуждает. Очень возбуждает.

Но этот засранец переключает, наоборот, на самую медленную скорость.

— Признай, что ты будешь мастурбировать, когда ляжешь в мою кровать.

— Признаю, что никогда не лягу в твою кровать.

— Домик мой, Лейк. Я на этой кровати трахал не одну шлюху.

— Фу, Доминик, теперь ты испортил моё хорошее впечатление от домика. Фу. И я там спала. Фу, — с отвращением кривлюсь. — Фу. Буду спать на диване.

— Диван…

— Молчи, — перебиваю его. — Молчи. Молчи. Молчи. Нет. Не говори этого. Не смей.

Злобно смотрю на него, а этот засранец ещё шире улыбается.

— И стол, и каждый стул, и даже крыльцо. Я там всё пометил.

— Фу, — издаю протяжный стон мерзости. — Я же там ем. Господи, гадость. Ты всё испортил, Доминик. Буквально всё. Мне придётся опять всё помыть, чтобы дышать хотя бы в этом домике.

— Там даже воздух пропитан моей спермой.

— Заткнись! — хныча, визжу я.

Он смеётся, наслаждаясь моими мучениями.

— Но не беспокойся, там я тебя не трахну. Там я трахаю исключительно тех, кому плачу. А тебя я трахну, когда ты начнёшь умолять меня, и, вероятно, это будет на улице или ещё где-то, но точно не там.

— Господи, ты что, перечитал любовных романов? Ты говоришь клише. И знаешь что? — Доминик ожидающе выгибает бровь. — Это ты будешь умолять, а не я. Так всегда бывает. Это у тебя снесёт крышу, а я умею свою контролировать. Это именно ты будешь тем, кто опустится на колени. Ха.

— Куколка, ты же планировала заставить меня забыть о тебе. Зачем ты возбуждаешь меня ещё сильнее?

— Я даже сил не приложила, тебя возбуждают все, у кого есть вагина. Ты шлюха, Доминик.

— Да и насрать, я умею получать удовольствие от жизни. Я не отказываю себе в том, что хочу. Но я всегда выбираю время, место и вагину, которую буду трахать.

— А тебе никогда не хотелось трахаться бесплатно? Я имею в виду, ты же платишь женщинам за секс, это унизительно. Ты не так плох, если выпить парочку рюмок текилы. С тобой бы трахнулась нормальная женщина. Разве это не приятнее? Не приятнее знать, что тебя выбрали, потому что нравишься женщине, а не потому, что ты ей платишь, чтобы она имитировала оргазм?

— Со мной никто и никогда не имитировал оргазм, это раз. Два, мне не нужны нормальные женщины. Они будут требовать от меня того, что я не хочу. Свиданий, женитьбы, детей и другой хрени. Я в этом не заинтересован. И нормальная женщина меня никогда не возбудит.

— То есть ты возбуждаешься от власти, которую имеешь над женщиной, которую купил? Деньгами компенсируешь им отсутствие отношений с тобой, и также ты таким образом обезопасил себя от чувств?

— Именно, куколка, ты поняла суть.

— Но это же отстойно, — хмурюсь я. — Просто отстойно.

— Почему? Поверь мне, женщинам много не нужно. Они шлюхи. А я не пользуюсь одной шлюхой дважды. Они все любят деньги и знают, на что идут. Все в плюсе.

— Я бы так не смогла, — отрицательно качаю головой.

— А у тебя выбора нет, Лейк, — хмыкает он.

— Ошибаешься, Доминик. У меня как раз есть выбор. Я выбираю то, что хочу. Я охотник, как и ты. Я люблю охоту. И пусть тебя тоже не сбивает с толку цвет моих волос, мой рост и мои килограммы. Я охотник. Если я хочу найти жертву, которую выпью, то начинаю игру.

— И когда ты в последний раз играла?

— Примерно полгода назад. Но я не увлекаюсь. Я знаю свои особенности. Секс на пару раз, и всё. Но зато какой. Ты лишаешь себя таких эмоций, такого адреналина, которого даже представить себе не можешь.

— Могу. Я был женат. Мне этих эмоций по горло хватило.

— О-о-о, нет. Я говорю не о том, когда ты терпеть не можешь женщину. Я говорю о том, когда ты походишь на наркомана из-за зависимости от её запаха. То же самое и с женщиной. И когда эти два элемента встречаются, то бум, — взмахиваю руками, — секс становится долгим, опасным и приятным.

— Ладно, куколка, давай мне пример. Расскажи мне, как ты это делаешь. Если учесть, что ты запрещаешь себе сближаться с мужчинами, то откуда чувства? Ты же о них говоришь?

— Нет, я говорю не о чувствах, а об эмоциях. Это разные вещи. От чувств я держусь подальше и не наступлю дважды на одни и те же грабли. Всё начинается с эмоций, если вовремя не окончить игру, то включаются чувства. Так что я заканчиваю всё вовремя.

— Пример, Лейк, дай мне пример.

— Окей, — пожимаю плечами, вряд ли будет хуже. Он и так уже знает обо мне практически всё, даже как пахнет мой пот. Так что это не страшно. — Итак, смотри. Последним моим любовником был бариста. Накаченный, брутальный, с татуировками и в очень плачевном состоянии. Разрушенные мечты, брошенный и с разбитым сердцем. Я люблю страдать, так что меня притягивает именно к таким парням. Далее, когда цель выбрана, надо за ней понаблюдать, узнать её слабые стороны, чего боится жертва, о чём мечтает. Интернет полезная штука. Находишь его страничку, изучаешь её, составляешь психологический портрет, ищешь его триггеры и начинаешь действовать. Сначала примеряешь на себя роль той, от которой бы он сошёл с ума. Это всегда противоположные женщины. Вы, мужчины, зациклены на безопасности, поэтому выбираете безопасных женщин. И в этом заключается ваша ошибка, вас легко подсадить на зависимость от эмоций. Начинаются качели.

— То есть ты всегда играешь роли?

— Зачастую. Они помогают мне не сойти с ума, но нужно вовремя возвращаться. Я говорила, что мужчина никогда не догадается, кто он: охотник или жертва. Нужно просто дать мужчине мнимую власть над собой. Вы за наш счёт повышаете личный рейтинг в своих глазах, поэтому мужчина встречает ту, кого он не может разгадать, кто его цепляет и то приближает, то отстраняет, то исчезает, то становится его мамочкой. А также хорошо играют внешние образы в одежде. Можно быть монашкой, а вечером клубной чикой. Это сбивает вас с толку. Всё, якорь брошен. А также нужно вам помочь побороть ваши страхи. К примеру, последний парень очень хотел купить мотоцикл, научиться на нём ездить, но боялся этого. Нужно упомянуть, что это круто, что я это делаю постоянно, обожаю скорость, она возбуждает. Такая свобода. Ещё один якорь. И третий якорь: женщина в беде. Только после двух якорей. Заблудиться, отключили воду, облиться у него на глазах. Мужчинам нравится быть героями, так что это третий якорь. А потом подтягивать его. Три якоря — это уже победа. Всё просто. И в конце, когда он подсел и уже страдает, нужно сказать: «Дело не в тебе, а во мне. Я не могу быть с тобой, ты слишком хорош для меня». И уйти. Таким образом, ты вроде как сделала ему комплимент, не причинив боли, и в то же время дала понять, что он тебе не подходит. Конец.

— Охренеть, куколка, да ты монстр.

— Спасибо, — довольно улыбаюсь.

— И не скажешь, что в этой блондинистой головке столько интересного можно откопать. Почему ты раньше не рассказала мне об этом? Это же охрененно. Значит, со мной ты тоже играешь? Ты бросала мне якоря?

— Нет. Я старалась этого не делать, Доминик, — серьёзно отвечаю. — Нет. Я не бросала ни одного якоря для тебя. Просто делала всё, чтобы справиться с ситуацией. Запертое пространство, помнишь? Оно заставляет меня порой автоматически искать выход из ситуации, и я бы сказала, что проиграла, потому что не смогла держаться подальше от твоих страданий. Это мой якорь. Но больше мы не встретимся, поэтому легко отпустит. И да, Доминик, не смей приходить ко мне. Это дружеская просьба.

— Так нечестно, — он издаёт разочарованный стон, выключая мотор. — Я только завёлся, ты не можешь лишить меня этого. Я хочу узнать всё.

— Ты не узнаешь, как и я. Ты понимаешь, что двум психам друг с другом будет катастрофично опасно находиться рядом?

— Конечно, — улыбается он, схватив свою сумку и мой чемодан. — Но мне это нравится. Тебе тоже это нравится. Скоротаем время.

— Ни за что, — отрицательно мотаю головой, наблюдая, как он поднимает наши вещи на пирс, а затем заскакивает туда сам. — И это «нет», Доминик. Это настоящее «нет».

Он протягивает мне руку, чтобы помочь забраться, но я игнорирую его. Поднимаюсь на пирс сама.

— Я слышу лишь «да».

— Тогда проверь слух. Я серьёзно. Появишься у меня на пороге, поприветствую тебя сковородкой, — резко огрызаюсь, забрав у него свой чемодан.

— За тобой охотится твой бывший, а он псих. Я мог бы помочь.

— И это очень соблазнительное предложение, Доминик, но я сама справлюсь.

Доминик надувает губы, словно ребёнок, которому я запретила есть сладкое перед обедом.

— Уверяю тебя, со мной всё будет хорошо, — добавляю я, пока мы идём по пирсу.

— А как же я?

— Ты тоже будешь в порядке. Прекрати капризничать. Это соблазняет, — фыркаю я и останавливаюсь. — В общем, я прощаюсь с тобой.

— Не хочешь меня обнять? — спрашивает он и, ставит на пирс сумку, раскидывая руки.

— О-о-о, с радостью, — радостно улыбаюсь и отпускаю ручку чемодана.

Он самодовольно ухмыляется. Вот же засранец.

Делаю к нему шаг и резко поднимаю ногу, ударяя его коленом прямо в яйца. Глаза Доминика распахиваются так широко, что я едва не лопаюсь от внутреннего смеха. Он скулит и хватается за свои яйца.

— Это тебе за то, что ты запер меня в погребе, засранец, — произношу и с размаху даю ему пощёчину. Рука приятно горит, а его голова дёргается в сторону. — А это за то, что ты целовал меня без моего разрешения. Прощай, засранец, береги себя.

Треплю его по волосам, и он злобно рычит.

— Ты же понимаешь, что я разрешил тебе ударить меня, да?

— Ага, тешь себя надеждами, — смеясь, беру чемодан и быстро иду вперёд. Я должна уйти, как бы мне ни хотелось остаться с ним. Должна двигаться вперёд и забыть о нём. Меня это больше не касается. Я сосредоточусь на своём блоге, поищу новый дом, потому что точно уверена в том, что Доминик заявится ко мне, и это будет не остановить. Не хочу. Не могу. Это страшно. Для Доминика это игра, а мне страшно, оттого что я никогда не смогу жить нормально. Бабушка хотела для меня именно нормальной жизни, а не этого всего.

Поймав такси, я приезжаю в домик, в котором ничего не изменилось. Не позволяю себе скучать, это ведь докажет, что я уже зациклилась на Доминике. Не разрешаю себе останавливаться, а меняю простыни, мою полы, выбрасываю пропавшую еду и готовлю пирог. Если я не буду двигаться, то начну думать о Доминике и умолять его прийти. Так что выбор не особо большой. До утра я занимаюсь делами, а затем отправляюсь в душ, включаю телевизор и ищу штрафстоянки, чтобы забрать свою машину, которую мне тоже придётся мыть.

— И сегодня мы прощаемся с нашим уважаемым Домиником Лопесом.

Замираю, когда слышу слова диктора. Вскидываю голову, чтобы посмотреть на экран. Там показывают церковь и людей в чёрном. Хватаю пульт и увеличиваю звук телевизора.

— Сегодня состоится прощание с мистером Лопесом. Из-за трагического происшествия на дороге Доминик Лопес погиб, и сегодня эту утрату чувствует весь город. Мистер Лопес был патронажем многих благотворительных проектов, участвовал в ежегодной помощи городу и всегда останется в наших сердцах.

— Нет, — шепчу я. Мою грудь сдавливает от боли. — Нет.

Но я вижу, как люди собираются в церкви, закрытый гроб и траурную ленту на фотографии в рамке, стоящей у гроба.

— Нет, боже мой, Доминик, нет, — кричу и закрываю рот ладонью.

Как так получилось? Ещё несколько часов назад он был жив. Я видела его живым. Он умер, когда я ушла? Что? Как?

Выключаю телевизор, а в глазах уже всё щиплет от слёз. Такого просто не может быть. За такой короткий срок. Он разбился на машине? Доминик? Я в жизни в это не поверю. Доминик умный засранец, и он не мог погибнуть. Но это освещает местное телевидение. В церкви его семья, вероятно, и все хоронят его. Какого хрена?

Закрыв лицо ладонями, я рыдаю. Рыдаю так же громко, как плакала, когда умерла бабушка. Я рыдаю от злости на саму себя за то, что не проследила за ним и не помогла ему. Почему он не сказал о том, что ему нельзя возвращаться в город? Почему он молчал и нёс всякую ерунду о том, что не было важным? Идиот! Боже мой, какой он идиот!

Я не особо долго знала его, но чувствую огромную потерю внутри, большое горе и обиду на весь этот мир. Не могу унять своих чувств, и это доказывает, что я привязалась к нему. Я… я… боже мой, Доминик. Беру телефон и ищу по поиску всё, что можно найти на Доминика Лопеса. Теперь я знаю его полное имя. Нахожу лишь хвалебные статьи о его помощи городу, штату, о его близком знакомстве с парламентом, о благотворительных проектах. Но ничего не сказано о его смерти. Ничего не сказано о его похоронах. Что за чертовщина? Но я слышала, как сказали об этом по телевизору. Слышала. Я же не настолько сошла с ума, верно? Теперь я ищу канал, который транслировал похороны Доминика Лопеса. Нахожу его, и там есть это видео, как и ещё одно из старых видео о нём. Это как раз случилось на следующий день после того, как он ворвался в мою чёртову жизнь.

Включив видео, смотрю на трансляцию с места аварии, где пожарные тушат горящую машину. Репортаж ведёт миловидная девушка, вытирающая слёзы, когда упоминает о смерти Доминика. Но это не так. Чёрт, это же не так. Он жив. Но тогда почему его семья не знает о том, что он жив? Я что, плакала зря?

— Доминик, ты просто засранец, — рычу я, когда показывают его улыбающуюся фотографию, на которой он стоит в обнимку с шикарной женщиной на каком-то приёме.

Он жив. Это старое видео. Господи, в какую игру он играет? Его семья сегодня его хоронит, а он веселится? Что за бесчувственный баран?

Пока я смотрю видео, мне приходит сообщение с неизвестного номера, и я напрягаюсь. Рубен давно не писал мне, значит, замышляет пакость, ищет меня.

«Ты видела меня по телевизору, куколка? Нет? Так включи его. Скорее. Я звезда сегодня».

— Боже мой, — закатываю глаза и качаю головой. Это Доминик. Идиот. Просто законченный идиот.

«Я видела, что ты умер. Неужели, на том свете есть связь? Не мог бы ты передать телефон моей бабушке. Хотя бы пообщаюсь с приятным человеком», — сдерживая улыбку, поднимаюсь с дивана и направляюсь на кухню. Какой же идиот, а я плакала из-за того, что думала, будто он погиб вчера. Просто идиот.

«Хрен тебе, куколка. Довольствуйся мной. Так ты видела меня? Ты должна посмотреть на меня. Я шикарен».

«Ты болван. И я не хочу смотреть на тебя. Ты противный, мерзкий засранец».

«Лгунья. Посмотри на меня. Я просто идеально всё провернул».

«Хватит писать мне. Я заблокирую твой номер. Можешь понять, что ты мне неинтересен?»

«Ты плакала, когда узнала о том, что я умер?»

«Хрен тебе».

«Лгунья. Куколка, в доме стоят камеры. Я знаю, что ты рыдала обо мне. Это было так мило. Я тронут».

Вскидываю голову, испугавшись его слов. Неужели?

Телефон снова вибрирует в моей руке.

«Не беспокойся. Это ради безопасности. Теперь и твоей. Я везде ставлю камеры наблюдения, чтобы знать, кто и что делает».

«Я точно съеду отсюда. Ты совсем идиот, Доминик. Ты понимаешь, что это нарушение личных границ? Я подам на тебя в суд!»

«А на что ты прикажешь мне дрочить?»

— Ну раз ты меня слышишь, то хрен тебе, Доминик. Я собираю вещи и уезжаю отсюда, понял? Ты просто псих. Я ненавижу, когда так делают. Ненавижу, — злобно рявкаю, крутя головой по потолку.

«Левее, куколка. И да, почему ты до сих пор не открыла мне дверь? Это совсем невежливо».

— Что? — У меня внутри всё стягивает узлом. Бросаю взгляд на дверь и сглатываю.

«Ты не мог», — пишу я.

«А ты проверь», — моментально приходит ответ.

Схватив сковородку, медленно подхожу к двери и тянусь рукой к ключу. Повернув его, резко распахиваю дверь и замахиваюсь, но там никого нет. Мой рот приоткрывается от шока, когда я вижу сотню букетов алых роз, стоящих на крыльце и перед домом. А прямо по центру этого балагана стоит фотография Доминика в чёрной рамке и с чёрной лентой. Та самая фотография, которую я видела в церкви.

— Какого чёрта? — выхожу из дома и выглядываю, но следов Доминика нет. Я даже не слышала, когда их сюда привезли. — Ты не мог этого сделать. Какого чёрта, Доминик? Козёл! Ты совсем рехнулся, что ли?

— Я надеялся, ты оценишь, куколка, — раздаётся смех позади меня.

Вскрикиваю и, обернувшись, замахиваюсь сковородкой. Доминик, живой и невредимый, стоит в доме, схватившись за живот, и ржёт, как придурок.

— Ты больной! Зачем ты притащил мне все эти похоронные цветы! — возмущаясь, возвращаюсь в дом и захлопываю за собой дверь.

— Ты бы видела своё лицо. Я должен был это сделать, — продолжая смеяться, Доминик выпрямляется, и я сглатываю от того, как же шикарно он выглядит. Исчезли спортивные вещи, на их место пришёл чёрный классический костюм и белая сорочка. Его борода стала сексуальной щетиной, волосы уложены, и пахнет он просто охрененно.

— Так, а вот теперь ты меня пугаешь, куколка. Такое чувство, что ты готова мне отсосать, — усмехается Доминик и делает шаг ко мне, но я отпрыгиваю от него.

Опасность. Это огромная опасность для меня. И я должна признать, что его шутка удалась. Это было классно. Мне бы понравилось больше, если бы это был не он или… да всё что угодно, но главное, чтобы не касалось меня. Но коснулось. Доминик снова здесь. Он передо мной, и так трудно устоять.

— Что тебе нужно? — грубо спрашиваю его и обхожу, игнорируя тепло, которое на секунду ощутила от него.

— Соскучился. Ты оценила мою шутку?

— Пищу от восторга, — фыркаю я и кладу сковородку обратно. — Так что ты здесь забыл? И да, я съезжаю. Камеры, серьёзно?

— Брось, ты же теперь понимаешь, что иначе нельзя, куколка. Это безопасность.

— Мне плевать. Это переходит все границы. И ты смотрел на меня всю эту ночь?

— Не только. Я включил видео, пока трахался, — улыбается он.

— Ты омерзителен. Уходи и забери с собой свою мерзкую фотографию. Иначе я её сожгу, Доминик.

— Ох, сделай это. Пусть полыхает.

Закатываю глаза от раздражения из-за его довольной улыбки. Он просто заноза в моей заднице. И я люблю эти занозы. Они возбуждают меня.

— Так у тебя есть причина, почему ты пришёл сюда? — спрашиваю, стоя к нему спиной, включаю чайник и иду к холодильнику. — Пирог будешь? С сыром и зеленью.

— Я надеялся, что ты меня покормишь. Я видел, как ты готовила три пирога. Хочу все.

— Наглости тебе не занимать. Ты пришёл только для того, чтобы поесть? — скептически бросаю на него взгляд.

— Не совсем. Ты можешь оказать мне услугу?

— Нет, — отрезаю я и ставлю на стол все пироги.

— Ты даже не выслушала, в чём она заключается.

— Нет. Тебя здесь быть не должно. Сковородка ждёт своего часа, и она уже соскучилась по твоей тупой физиономии.

— Она тоже меня хочет, как и ты? Мне приятно.

— Лишь в твоих мечтах. Тебе чай или кофе?

— Насрать. Обслужи меня так, как ты этого хочешь.

Злобно смотрю на него.

— А что? Я даю волю твоей фантазии. Тебе же это нравится.

— Уверен?

— Я не боюсь. Покажи мне себя в действии, и я расскажу тебе, почему я здесь.

Сам напросился.

— Если бы ты мне был интересен, то я бы подумала над твоими словами. А так, мне всё равно, — пожав плечами, достаю две кружки и наливаю в них чай.

— Я тебе интересен. Я чувствую это.

— Тогда твой радар сломался, засранец. В данный момент мне больше интересно, где сейчас находится моя машина, и как её забрать, — бросаю на него взгляд и ставлю перед ним тарелку и кружку с чаем.

— Я займусь этим… хм, через полчаса.

— Сейчас, Доминик. Это из-за тебя я осталась без машины, а она мне нужна.

— Ладно, — он недовольно закатывает глаза и достаёт мобильный.

Доминик кому-то звонит и чётким, твёрдым голосом приказывает найти мою машину, помыть её и пригнать по нужному адресу.

Якорь есть.

— Какой пирог хочешь попробовать первым? — интересуюсь я, прокрутив в руке нож. Взгляд Доминика цепляется за это, и он вспыхивает.

— Хочу все.

— Хорошо, — улыбнувшись, подхожу ближе к нему и грубо втыкаю нож в пирог с вишней, а затем мягко и медленно надавливаю на ручку, разрезая его. Я кожей чувствую возросшее возбуждение и напряжение между нами. Кладу на тарелку первый кусок и облизываю палец, не глядя на Доминика. Таким же образом нарезаю ему ещё два куска и кладу рядом с первым.

— Пробуй, — указываю ножом на тарелку с пирогами. — Хочу узнать твоё мнение. Это новые рецепты, которые я подарю своим подписчикам на встрече со мной. Или тебя покормить, как в старые добрые времена твоей слабости?

— Покорми.

Усмехнувшись, бросаю нож через стол и попадаю прямо в раковину. Звон слишком громкий для такой тишины, но это лишь приятно натягивает нервы. Беру тарелку, перебрасываю ногу через бёдра Доминика и седлаю его. Немного ёрзаю и беру первый кусок.

— Открывай рот, засранец, я тебя покормлю, — улыбаюсь ему.

Он послушно приоткрывает губы, и я подношу к ним первый кусочек пирога с вишней. Начинка пачкает его губы, и я быстро убираю пирог. Его глаза в удивлении расширяются, Доминик облизывает губы, а я кусаю его же кусок.

— Хм, я передумала. Ты не заслужил моих пирогов, — произношу и успеваю соскочить с него, прежде чем он схватит меня. Смеясь, жую и ставлю тарелку на стол. — Что такое, Доминик? Не получил десерт? А ты заслужил его? Вряд ли. Ты был очень плохим киллером.

— Ты якоришь меня, — догадывается он.

— Ты только догадался? — качаю головой и кладу ему новый кусок пирога.

— Да. Но это было охрененно. И это не во всю силу, верно? Когда ты начала это делать? Подожди, я догадаюсь. Так… так, — он задумывается, а я ем пирог, облокотившись о стол рядом с ним. — Знаю. Когда ты угрожала мне сковородкой. До того, как я предложил тебе попробовать на мне свои приёмы. Женщина в беде. Нож. Ты знаешь, что я люблю опасность, и она меня возбуждает. Женщина с ножом это охрененно. Ты разделывала пирог, словно трахала труп. Класс. Мне понравилось. Но ты говорила, что даёшь противоположное тому, что пробовал мужчина. Я пробовал всё.

— Ошибаешься, — отрицательно мотаю головой и подхватываю полотенце. Наклонившись, провожу им по его губам, а затем мягко целую их две секунды. — Я дала тебе именно то, чего ты хочешь, но боишься. Настоящее.

Пальцы Доминика ложатся мне на талию, и я знаю, что он сделает. Он рывком сажает меня на себя, и я обнимаю его за шею.

— Видишь? Это всё, — я оглядываю кухню. — Домашняя еда. Ты. Милая обстановка. Это настоящие отношения, которых ты боишься и очень хочешь их.

— Ты умная, — улыбается он. — И это больше всего возбуждает. Только я не буду играть до конца, Лейк. Мне нельзя.

— Я знаю. И поэтому ты не должен делать всё это, провоцировать меня и желать увидеть нечто другое. Нам обоим нельзя, потому что ты не справишься со мной.

— Опять ты это делаешь, — он сильнее стискивает мою талию. — Ты якоришь меня, бросаешь мне вызов. А я не могу устоять перед вызовом.

— И это ужасно, да? — печально вздыхаю и отпускаю его, затем снимаю с себя его руки и отхожу. — Я делаю это машинально, чтобы привязать тебя к себе, умереть, получить кайф и повеселиться. Это просто происходит, хочу я этого или нет. С тобой я больше не могу это контролировать. Понимаешь?

— Да. Я пытаюсь тебя забыть. Я даже трахался уже три раза. Один раз, пока ехал домой. Ты меня сильно завела. Затем утром, пока смотрел видео с тобой. И в церкви, когда придумал для тебя подарок. Это так дерьмово, но ты мне нужна.

— Ты что, не слышал, что я сказала тебе? Это зависимость, Доминик. Мы закручиваем спираль.

— А мне насрать, — он пожимает плечами. — Мне насрать. Я не боюсь. Я хочу этого, и ты уже моя. Поэтому мне нужна услуга.

— Доминик, — издаю стон и падаю на стул напротив него.

— Лейк, мне, правда, нужна услуга. Я никому не доверяю, а ты… ты другая. И я знаю, что ты не причинишь вреда ребёнку. Ты спасла, выходила и не убила меня. У тебя была куча вариантов, чтобы сделать это. И, вероятно, я доверяю тебе немного больше, чем остальным. Не совсем доверяю, но отчасти. Я уверен, что раз ты не причинила вреда мне, не считая мои синие яйца, то уж точно ребёнка не тронешь. Маленького ребёнка.

— Ребёнка? О чём ты говоришь? — хмурюсь я.

— Мой сын. Энзо. Я опасаюсь, что ему хотят причинить вред. Он только перенёс серьёзную операцию. До этого с ним рядом была жена моего старого… хм… знакомого. Сейчас она нужна своей беременной дочери, у неё осложнения, к тому же их сын до сих пор находится в коме. Им не до моих проблем. Я не могу просить их находиться с Энзо днём, ночью там работают мои люди, а днём опаснее. Ночью легче засечь угрозу для нас, а вот днём под видом медсестры может прийти убийца. Ему десять лет, Лейк. Тем более, я начинаю судебный процесс против его опекуна. Я хочу забрать его себе. Он мой сын.

Доминик тоже якорит меня. Он мужчина в беде с маленьким ребёнком. И он знает, что я, чёрт возьми, помогаю таким людям, как учила меня бабушка. Я дала Доминику слишком много власти.

— Я сделаю это, если ты поклянёшься мне жизнью этого ребёнка, что у меня не будет проблем с законом. Я не могу так подставлять себя, тем более есть ещё и Рубен. Я…

— Лейк, поверь мне, рядом со мной ты в полной безопасности. За тобой будут приглядывать. Рубен не доберётся до тебя, я встречу его. Но ты нужна мне. У меня нет других вариантов. Энзо могут выкрасть, и попытки тоже будут. Уже были, пока меня не было, а ему требуется особый уход, и нужно находиться в больнице, а не игра в прятки.

— Подожди, я не понимаю. Ты сказал, что он твой сын, но ты не его опекун? Твоя жена мертва, а… это ребёнок от твоей любовницы, я права?

— Да, — кивает он. — Я узнал о нём недавно. Я понятия не имел о том, что у меня есть ещё сын. А его сестра, это та, кто не является моим ребёнком, но она опекун Энзо.

— Тогда где твоя любовница? Она бросила своих детей?

— Она умерла.

— Ох, — я цокаю и кривлюсь. — Вот тебе не везёт. Жена-психопатка отравила жизнь, любовница попрощалась интересным способом. Не умеешь ты выбирать женщин.

— Поэтому я их покупаю, — усмехается он.

— Получается, что теперь сестра Энзо хочет забрать его из больницы, после такой операции, наплевав на его состояние?

— Именно. Я уже выгнал её из своего дома, отдал распоряжение всем своим людям, чтобы они не впускали её ни в больницу, ни в мой дом. Я собрал документы, и мой адвокат сегодня подал в суд, чтобы оспорить право опеки. Ида злится на меня. Лейк, она накачала наркотиками моих сына и дочь. Она подставила мою дочь, обвинив её в умышленном причинении телесного вреда моему другу, который сейчас находится в коме. Она подставила всех. А я поверил ей. Я поверил, понимаешь? И это всё случилось из-за меня. Мне… нужна помощь.

Моё сердце сжимается от его просьбы, и я вижу в глазах Доминика настоящее отчаяние и страх, вину, стыд. Конечно, мне следовало бы попрощаться с ним, но я уже по уши погрязла в этом дерьме. Я по уши в Доминике Лопесе. Я влипла.

— Хорошо, — тяжело вздохнув, киваю я. — Так что от меня нужно?

— Спасибо, я в долгу не останусь, — улыбается он.

— Но это последнее, что я для тебя сделаю, понял? И я ограничиваю время. Найди другого человека, Доминик, за пять дней. Я даю тебе пять дней. Я окажу тебе услугу, но на своих условиях. Я не дура.

— И это мне в тебе нравится, куколка. Это возбуждает. Одевайся, я отвезу тебя в больницу и по дороге всё расскажу.

— Я одета, — фыркаю, встав со стула.

Он, хмурясь, оглядывает меня.

— Мне не нравится эта порнофутболка.

— Это нормальная футболка, обычная. Прекрати капризничать. Или мы едем так, или ты уходишь насовсем.

— Ты угрожаешь мне, — улыбается он, откинувшись назад. Он закидывает руки за голову, отчего мышцы натягивают ткань его пиджака.

— А ты пытаешься соблазнить меня. Мы квиты. Ты идёшь?

— Я не пытаюсь, куколка, а соблазняю. И я не остановлюсь. Мне всё это слишком нравится.

— Тарелку поставь, — рявкаю я, взяв свою сумку с пола в коридоре. Он хмурится и опускает тарелку на место.

— Боже, Доминик, да забери ты все пироги, только прекрати делать жопку обезьяны губами, — произношу и закатываю глаза.

Теперь он снова улыбается и хватает все пироги и даже то, что не съел. Идиот.

Мы выходим из дома, огибая похоронные розы Доминика. И я вижу чёрную машину, припаркованную недалеко от дома.

— Лонни, любовь моя, мамочка раздобыла тебе семечек, — тянет Доминик.

Бросаю на него недоумённый взгляд. Он двинулся, что ли?

— Да пошёл ты на хуй, Доминик! — раздаётся злой крик слева от меня.

Я вздрагиваю, когда из-за дома выходит крупный и высокий мужчина с суровым лицом. Он одет в классический чёрный костюм и выглядит, как чёртова скала угрозы.

— Ты такой мудак, — фыркает он. — Я установил ловушки. Добрый день, мисс, дом безопасен.

— Эм… спасибо?

— Лейк, это Лонни — глава моей охраны. Лонни, любовь моя, это куколка, она спасла мне жизнь и до сих пор не отсосала. Но смотри, что она мне дала.

— Ты совсем придурок? — возмущаясь, смотрю на Доминика.

— Да.

— Вы привыкните, мисс. Он ёбнутый, но милый. Ну и он псих, хотя думаю, вам уже это известно. Так что достал?

— Поделись с остальными. Будешь хорошим мальчиком, куколка сделает тебе ещё. Правда, куколка? — Доминик передаёт все пироги Лонни.

— У меня есть имя, засранец. Не обезличивай меня. Лейк, Лонни, моё имя Лейк, — раздражённо цокаю я.

— А-а-а, теперь всё понятно. Она надрала тебе задницу, — улыбается Лонни, и это жутко. Ему нельзя улыбаться. Вот просто нельзя, он же распугает других людей. Боже, это точно не Лонни. Лонни в моём понимании это щуплый идиот, а Лонни это гора яростных мышц. Хотя меня умиляет их общение.

— Она не надрала мне зад, мудак. Спи и мечтай об этом.

Лонни кусает один из кусочков пирога, и за три укуса съедает его.

— Мисс, вы замужем? — интересуется он, облизывая губы.

— Нет, — смеюсь я.

— Выходите за меня замуж, а?

— Я подумаю, — смеюсь ещё громче.

— Видишь, старикашка, как нужно общаться с женщинами. Две минуты, и всё, дамочка у меня в кармане. Учись, пока я ещё жив. Парни, мамочка нам пожрать принесла! — Лонни скрывается среди деревьев, и потом я слышу улюлюканье.

Озадаченно поворачиваюсь к Доминику. Что это было?

— Даже не смей думать об этом, — Доминик указывает на меня пальцем, и я ухмыляюсь.

— Прямо сейчас думаю. Лонни такой милый. И такой… боже, эти мышцы. Должен быть закон, который запрещает выглядеть, как он. Это просто адски горячо. Я так и представляю, как он с лёгкостью трахает меня у стены, — подхватываю прядь своих волос и накручиваю её на палец, мечтательно глядя мимо Доминика.

— Забудь, — он злобно дёргает меня за прядь волос, и я вскрикиваю. — К тому же Лонни гей. Боюсь, ты его не удовлетворишь.

— Ему понравились мои пироги! А я не только их печь умею! Лонни просто не пробовал меня. Как только он попробует, то снова начнёт любить вагины. К тому же я не против анального секса, это весело, — пожимаю плечами, наблюдая сначала за яростью в глазах Доминика, но потом он прищуривается и наклоняется ко мне.

— Ты снова это делаешь. Я раскусил тебя. Ты якоришь меня.

— Это тебе за то, что ты тоже это сделал со мной. И это не конец, Доминик.

— Тебе пиздец, куколка.

— Жду не дождусь. Ты отшлёпаешь меня? Ты свяжешь меня? Ты изнасилуешь меня? А можно я буду красной шапочной? Ой, нет, знаю. Я буду невинной горничной, а ты зверем. Какой сценарий хочешь, Доминик? — играю бровями, сдерживая хохот.

— Всё. И я получу всё. Займусь сегодня покупками. И да, Лейк, вечером мы ужинаем.

— Кто сказал?

— Я.

— Ну, тогда хрен тебе, — усмехнувшись, сажусь в машину.

Доминик наклоняется и нависает надо мной.

— Нет, куколка, хрен тебе. Ты на нём будешь смотреться замечательно. А как тебе идея: ужин, шикарный ужин, свечи, романтическая обстановка…

— Фу, — кривлюсь я.

— В ресторан залетают бандиты. Они угрожают всех убить, если они не снимут с себя всю одежду и не отдадут им, как и украшения, деньги, все вещи. И вот люди стоят голыми, пока бандиты обыскивают их. Один из них, лицо которого скрыто чёрной маской, подходит к тебе и насильно забирает в подсобку. Ты плачешь, умоляешь его не трогать тебя, обещаешь отдать ему ещё больше денег, но ему насрать. Он хочет попробовать тебя. Он раздвигает твои ноги и начинает смачно, громко вылизывать, добиваясь твоих стонов, и затем забирает тебя в свою берлогу, чтобы трахать каждую минуту.

Я облизываю губы. Дыхание сбивается от живо представленной картинки перед глазами. И я даже знаю, что потом будут синяки на бёдрах. Он возьмёт меня грубо, не даст увидеть своё лицо, но я узнаю его по аромату. Это будет бандит с наглыми карамельно-шоколадными глазами.

— Я знал, что тебе понравится, куколка. И это один из моих сценариев. Какой хочешь услышать следующим?

— Все, — выдыхаю я. — И мне мало их слышать. Я хочу участвовать в шоу.

— Мы точно поладим. Но сначала дело, куколка, а потом удовольствие, — подмигнув мне, Доминик захлопывает дверцу машины, а я прижимаю руку к груди. Чёрт возьми, а он хорош. Он даже слишком хорош. Это нечестно. Никогда у меня не будет нормальной жизни, потому что я хочу нападение в ресторане. И я добьюсь этого.