Наши запреты

Глава 16

Лейк

Видеть Доминика таким, это смешно, и в то же время хочется пожалеть его. Он в таком шоке никогда не был на моей памяти. Я стараюсь унять хохот, рвущийся из груди. Во-первых, потому что я рада наставшему облегчению после разговора между Домиником и Энзо. Я старалась подготовить Энзо к чему-то подобному, но парень слишком умён, он уже и так обо всём догадался. Во-вторых, я бы не смогла придумать лучше издевательской шутки, как сделал это Энзо, причём он говорил абсолютно серьёзно. И в-третьих, мне очень хотелось увидеть в подобный момент лицо Доминика, чтобы подкалывать его всё время. Итог, конечно, прелестный, но мне так жаль его. Он бедный весь побледнел, зрачки расширились, всё его тело стало каменным. Он так боится всего этого. Хотя я бы не сказала, что Доминик плохой отец. Если бы он перестал за всё себя винить, был бы идеальным отцом для своих детей, и не только. Ему суждено быть отцом, я бы даже так сказала. И точно у него очень качественный материал, если учесть всё, что я уже видела. Роко мне безумно понравился, не считая его привлекательной внешности, в нём есть что-то такое, что хотелось бы разгадать, а также глубокий, тёмный взгляд под пылью веселья и смеха, умение сопереживать и любить. Это прямо горит внутри него, я это вижу. И видно также то, что он уже любит. Сильно. Больно. Глубоко. Навсегда. Энзо же обладает невероятным умом и смекалкой, логическим мышлением и любовью к деталям. А вот Раэлия. Она пока для меня загадка, но я уже достаточно слышала о ней и о Мигеле, поэтому могу сказать, что она копия Доминика только женщина. Точнее, она идентично повторяет его эмоции, чувства, и у неё тот же страх. И если бы Доминик хотя бы позволил себе признаться, что уже любит их и страдает, потому что привык это делать после смерти матери, то все его дети последовали бы его примеру. Они были бы счастливы.

— Возьми, — протягиваю Доминику, сидящему в одной из свободных палат, стакан с прохладной водой. — Тебе это сейчас очень нужно.

Доминик машинально забирает стакан, делает глоток, затем ещё один.

Господи, он, и правда, находится в ужасе от перспективы, которую ему нарисовал Энзо.

— Эй, всё хорошо. Энзо просто болтал. Он очень болтливый на самом деле. И порой говорит вещи, которые приводят в ступор, — мягко произношу, пропуская потрясающие волосы Доминика сквозь пальцы.

— Он… он выберет Иду, если я не женюсь? — спрашивает Доминик и поднимает на меня потерянный взгляд.

— Нет, — улыбаюсь я. — Просто он… хм, ещё маленький, чтобы понимать, что есть некие обстоятельства выбора каждого человека. Да и он… откровенный, вот и всё. В его голове ещё нет такого количества проблем, страхов и переживаний, ран и страданий, какие есть у нас. Поэтому не бери в голову, Доминик, Энзо ещё раньше выбрал тебя, а не Иду. Ему нужен отец. Энзо очень прозорлив. И он заслуживает счастья, как и ты.

— Боже… мне дурно, — шепчет Доминик и утыкается лбом в мою грудь. — Я думал, что сдохну.

Я смеюсь и массажирую его голову уже двумя руками. Боже, моя мечта сбылась. Мне так хотелось к нему прикоснуться, просто потрогать, как больная, пощупать, ощутить его тепло.

— Тебе придётся привыкнуть к тому, что он зачастую говорит всё без фильтра. Нельзя это убивать в нём, иначе он закроется в себе. И это весело. Мне было весело, по крайней мере.

— М-м-м, продолжай, — Доминик обхватывает мою талию и притягивает к себе ближе. Я мягко провожу ногтями по коже его головы, и он издаёт стон. — Боже, как хорошо.

— Но всё прошло прекрасно, ты так не считаешь? А ты боялся. Видишь, Энзо твой сын, он хочет быть с тобой.

— Да… это так… охрененно, — шепчет Доминик.

— Ему сегодня стало очень хорошо, я с утра разговаривала с врачом, и он сообщил, что всё в порядке. Почка приживается прекрасно, самочувствие Энзо стабилизируется, и уже скоро он сможет гонять мяч и вести такой образ жизни, который подходит десятилетнему ребёнку. Ты уже подумал насчёт школы? Куда он будет ходить?

— Да-а-а-а, — тянет Доминик.

— Хорошо. А что насчёт Иды? Ты не думал, что вам с ней нужно обсудить опеку над Энзо и договориться. Кажется, что у неё… хм, она тебя ненавидит, Доминик. У неё должны быть веские причины для того, чтобы вот так гадить тебе и твоей семье. Боже, она же опустилась до убийства, это точно должно иметь очень весомые причины. Я…

— Да, блять, я сейчас кончу, — перебивает меня Доминик.

Я останавливаюсь и насильно запрокидываю его голову к себе. Глаза, потемневшие от похоти, губы приоткрыты, и он их облизывает, в глубине глаз столько блеска, словно он под кайфом.

— Ты слушаешь меня?

— Нет, — он расплывается в улыбке. — Продолжай чесать меня. Мне это нравится. Я хочу массаж.

— Я не буду…

— Продолжай, — он хватает мои запястья и обратно возвращает руки к его голове.

— Тогда слушай меня, — настаиваю я.

— Ладно.

Доминик снова утыкается лицом в моё тело, и я медленно его почёсываю, а он урчит.

— Итак, что ты думаешь насчёт разговора с Идой?

— Нет. Я её убью, — легко отвечает он, сопровождая всё тихими стонами.

— Прекрасное решение проблемы, засранец.

— Знаю, я в этом хорош.

— Это был не комплимент, а сарказм. Ты хоть с ней говорил? Так же нельзя. Невозможно моментально возненавидеть человека, который спас твоего брата. Я бы так не смогла. Да и… почему она ненавидит тебя?

— Она думает, что я знал о них и бросил их. Но я не знал.

— Это она тебе сказала?

— Нет, она сказала это Раэлии, когда собиралась её убить. У меня была запись разговора, я знаю оттуда. Хотя Кармен тоже знала о том, что не поставила меня в курс того, что у меня есть сын. Она или соврала Иде, или же просто не упоминала об этом.

— Хм, а Ида считает тебя своим отцом?

— Уже нет, у моего адвоката есть подтверждение того, что она мне не дочь. Она может быть дочерью Грега или кого-то другого.

— Грега? То есть он и твою любовницу трахал? Боже, Грег хотя бы что-то не тронул, что принадлежало тебе?

— Раэлию, — шепчет Доминик. — Она была в безопасности, потому что была важна для моей жены, как средство манипуляции мной. Она бы не отдала её Грегу, да и Раэлия была очень мала.

— Так ты встретишься с Идой, чтобы… — сглатываю слова, когда ладони Доминика опускаются на мои ягодицы, и он принимается их массировать. Между бёдер моментально становится горячо.

— Чтобы… хм, обсудить ваши разногласия, — я облизываю губы, продолжая, как ни в чём не бывало массировать кожу головы Доминика.

— Она стала шлюхой Джеймса, и это категоричное «нет», — мурлычет он, потираясь носом о моё тело и поднимая футболку.

— Ты можешь сделать категоричное «нет» — «вероятно». Это тоже будет означать нет, то я от тебя отстану.

— Тогда вероятно… — отвечает он и целует мой пупок, забираясь головой дальше под футболку и стискивая мои бёдра, — возможно. — Ещё один поцелуй. — Наверное. — Опять поцелуй. — Когда будет подходящее время.

— Я не знала, что ты настолько красноречив. Но что ты делаешь, Доминик?

— Это категоричное «да», — произносит он, и я чувствую, как Доминик улыбается.

— Я чувствую. Но мы с тобой разговаривали, и я…

— Заткнёшься, куколка, мы можем говорить ещё лет двадцать, но сейчас я хочу пообщаться с тем, что мне интересно, — Доминик шлёпает меня по ягодице, и я вздрагиваю, хватая грубее его за волосы. Я дёргаю его голову назад, и он ухмыляется, облизывая губы.

Боже, ну как здесь выдержать этот наркотический взгляд похоти?

Опускаюсь и впиваюсь в его губы. Как, оказывается, я скучала по его губам и ощущениям. Моё тело моментально возгорается, хотя это необычное для меня явление. Когда я испытываю оргазм с новым парнем, то потом он перестаёт быть интересен мне. И оргазм не всегда наступает, приходится помогать, а с Домиником… каждое его прикосновение к моей коже вспыхивает пожаром фантазии в голове и желания сделать что-то плохое с ним. Прокусить его кожу, оставить пятна на его теле, дёрнуть его за волосы, хоть как-то выплеснуть это напряжение в теле лишь от одного поцелуя. Жадного, голодного и горячего.

Хотя…

Резко отскакиваю от Доминика. Его губы блестят и немного покраснели. Охнув, я закрываю свой рот ладонью.

— Мы же в больнице, как ты можешь? Здесь полно умирающих людей. Это не то место и время, чтобы заниматься этим здесь, Доминик, — быстро шепчу, возмущённо всплеснув рукой.

Доминик хмурится и недоумённо смотрит на меня.

— Даже дверь не заперта. Эта палата может кому-нибудь понадобиться. Я не могу… прости, не так и не здесь, — всхлипываю и обиженно поджимаю губы. — Я не твоя шлюха, чтобы ты трахал меня там, где хочешь, и когда тебе это взбредёт в голову. Это больница.

Доминик вопросительно выгибает бровь и прочищает горло.

— Я ухожу. Я говорила тебе, чтобы ты нанял кого-то другого для присмотра за Энзо, потому что всё это слишком для меня, — указываю на него пальцем и направляюсь к двери. Но Доминик рывком поднимается, и я в секунду оказываюсь прижата его телом к этой самой пресловутой двери.

— Доминик! Отпусти…

Он зажимает мне рот ладонью, потираясь о мои ягодицы своим твёрдым членом.

— Отпустить? Нет, куколка. Что ты говорила мне? Я могу брать тебя, когда хочу и где хочу, даже если вокруг нас полно людей? Забыла, что обещала мне ночью.

Пытаюсь ответить, но его ладонь мне не даёт.

— Забыла, правда? А была такой смелой ночью. Дала мне столько обещаний. И я принял всё. До единой, куколка, поэтому я теперь буду брать, — шепчет он, протискивая другую руку и обхватывая мою грудь через футболку.

Я дёргаюсь под ним, пытаясь освободиться. Скулю ему в ладонь, ударяя его руками, но даже не попадаю.

— Да, сопротивляйся, куколка, но мы оба знаем, что ты уже течёшь. Ты похотливая маленькая извращенка, — Доминик щипает мой сосок и убирает руку с моего рта, продолжая прижимать меня к двери, тем самым блокируя мне любое движение из-за его габаритов против моего веса и роста.

Он рывком поднимает мою футболку и опускает кружевные чашечки бюстгальтера, оголяя грудь.

— Это насилие… ублюдок. Ты насильник, — хриплю я, дрыгаясь под ним.

— Да, куколка, насильник, убийца, ублюдок. Ты можешь ещё больше подобрать мне эпитетов, я буду не против, — он обхватывает мою грудь, сжимая её и массируя, защемляя между пальцами соски.

— Я буду орать. Я сейчас буду орать, звать на помощь, и я…

Доминик грубо хватает меня за волосы и с силой толкает к койке. Я с писком лечу на неё. Падаю на койку и сразу же скатываюсь на пол. Но Доминик снова, не щадя мои волосы, хватает за них и бросает на кровать лицом вниз. Он нападает, а я дёргаюсь, визжа и призывая на помощь. В моём рту оказывается какая-то тряпка. Я мычу, кусая зубами ткань, а Доминик завязывает её на моём затылке. Это полотенце, что ли? Он совсем рехнулся?

— А теперь мы посмотрим, куколка, как сильно ты меня не хочешь, — рычит он, расстёгивая мои джинсы. Я упираюсь руками, чтобы встать, но Доминик обхватывает мои руки и сжимает их за спиной. Моя грудь с торчащими сосками трётся о покрывало на кровати. Я продолжаю мычать, безуспешно пытаясь выбраться из-под него. Но мои руки связаны и зафиксированы, плечи от попыток сбежать уже болят, как и суставы. Доминик дёргает мои джинсы вниз вместе с трусиками и тянет меня за ноги. Я с грохотом падаю на колени, он прижимает меня за шею к кровати и касается ладонью моих ягодиц.

— Ты можешь дёргаться сколько угодно, но я трахну тебя, куколка. Я похороню глубоко внутри тебя свой член и оставлю в тебе свою грёбаную сперму, чтобы ты пахла мной. И ты будешь пахнуть, — шипит он мне на ухо, и его палец входит в меня, утопая во влаге похоти.

Я жмурюсь, противясь признавать поражение, слыша его низкий смех.

— Ты течёшь, куколка, как похотливая сука. Ты вся мокрая. Тебе нравится, когда тебя заставляют, да? Тебе нравится, когда тебя насилуют и трахают до потери сознания? — За спиной раздаётся звук пряжки ремня и молнии. Горячая головка члена Доминика прижимается к моему входу, но я мешаю ему. Я мычу и визжу, двигая задницей, чтобы он промахнулся. Кончик его члена оставляет влажные мазки на моей коже, а затем он бьёт по ней. Я скулю от боли, и мои глаза закатываются.

— Теперь я просто трахну тебя. И мне насрать, получишь ли ты удовольствие, куколка, или же нет. Я буду трахать тебя так, чтобы у тебя всё болело, блять, — он тянет мои волосы, и моя шея выгибается.

Грубо и рывком он наполняет меня, и я кричу от распирания. Доминик переворачивает меня, и я оказываюсь на чёртовом полу вниз лицом. Он начинает двигаться внутри меня, а я жмурюсь, только бы не узнал, как же это классно. Его член растягивает меня снова и снова, до боли врезаясь в меня.

— Такая тугая, мать твою, — стонет Доминик, стискивая мою задницу двумя руками. Моя щека скользит по полу, когда он входит в меня быстро и на всю длину. Его пальцы оставят синяки, и у меня кружится голова лишь от одного представления, как они будут смотреться на моей коже. Боже мой… я просто психопатка.

Всего минуту я могу наслаждаться полноценными фрикциями Доминика, но потом он просто начинает трахать меня. Его член быстро двигается внутри меня, отчего перед глазами мелькают чёрные точки. Я кричу от удовольствия и сладкого внедрения в своё тело. Мои ноги плотно сжаты, и я могу чувствовать всю толщину его члена, двигающегося во мне. Моя спина выгибается, соски касаются пола и ноют от желания прикоснуться в ним. Я царапаю себя ногтями, воя от мощных и грубых толчков. Стоны Доминика и шлепки его тела о моё так сильно меня возбуждают, отчего я, кажется, даже теряю сознание, но продолжаю принимать всё. Буквально всё, пока не взрываюсь в оргазме, внезапно захватившим моё тело и разум. Я кричу в полотенце в моём рту. Оно всё мокрое от моих слюней, ягодицы зудят, всё внутри сжимается, и Доминик кончает. Он изливается в меня, наполнив меня до основания. Моё тело раздирает от эмоций, и они плещутся внутри меня, заменяясь на наркотический кайф.

Доминик падает на меня и теперь полностью прижимает меня к полу, а затем я чувствую, как его тело подрагивает в смехе. Я улыбаюсь и открываю глаза, когда он освобождает мои руки и рот.

— Знаешь, если бы кто-то, действительно, отреагировал на твои крики, то он явно бы решил, что я насилую тебя, — смеясь, Доминик убирает волосы с моего лица и целует меня в щёку.

— Я бы на это посмотрела, — улыбаясь, отвечаю ему. — Но всё же подними меня с этого пола. Он грязный.

— Я бы не сказал. Хотя ты права, — Доминик встаёт и выходит из меня, а я хочу, чтобы он вернулся, и его член был всегда внутри меня, как что-то неотъемлемое.

— Подожди… стой.

Удивлённо поворачиваю голову, стоя на коленях. Доминик раскрывает мои ягодицы.

— Хочу увидеть, как моя сперма вытекает из тебя.

Закатываю глаза и тужусь, чтобы он был рад. Я чувствую, как это происходит, и слышу низкий стон Доминика.

— Это так… так красиво, куколка. Розовое и молочное. Охренеть как красиво, — восхищаясь, он целует мою ягодицу и быстро натягивает трусики. Они сразу же пропитываются влагой.

— Доминик!

— Пахни мной и не говори, что ты от этого не поймаешь кайф, — усмехнувшись, он отпускает меня.

Господи, мокрые трусики. Они мало того что мокрые, так ещё липкие и пахнут им. Он прав, меня это только заводит.

Привожу себя в порядок и собираю волосы в пучок, но Доминик дёргает за прядь волос, и они опять распускаются.

— Мне нравится так.

— А меня это должно волновать?

— Да, если ты хочешь, чтобы я трахнул тебя ещё раз сегодня.

— Ты манипулит, — бубню я. — Энзо весь в тебя.

Доминик смеётся и притягивает меня к себе за талию. Он мягко целует меня. Обнимаю его за шею, отдаваясь полностью его губам. Я не могу оторваться от него. У меня было много разных поцелуев в жизни, и лучше всех раньше целовался только Рубен, но Доминик… боже, этот рот, и правда, очень талантлив. Я уже задыхаюсь, опять возбуждённая и желающая его, прижимаюсь к нему всем телом. Мои губы саднит, но мне плевать, Доминик сжимает мои ягодицы, толкая меня в кровати.

— Блять, — бурчит он, когда звонит его телефон.

Я отпускаю его, недовольно цокнув.

— Да, Лонни. Жди! Вот сиди и жди! Помассируй свою задницу! Я иду уже! Не ори на меня, истеричка! — Доминик убирает мобильный обратно в брюки и хмурится.

— Мне нужно идти. Сегодня невеста Роко прилетает, и у нас состоится семейный ужин-знакомство. Я отправлю за тобой машину в семь вечера, — Доминик бросает взгляд на часы, и издаёт стон. — Она уже прилетела. Я очень надеюсь, что мой тупой сын встретил её и вежлив с ней.

— Подожди, ты сказал, что приглашаешь меня на семейный ужин? — спрашиваю, недоумённо глядя на него.

— Да, а что? Это просто формальность. Нам нужно поговорить. Дело в Рубене.

У меня всё внутри напрягается.

— Умеешь ты всё обосрать, — фыркаю я.

— Да, — широко улыбается он, словно это был комплимент.

— И что с Рубеном? Он мне больше не писал. Он пропал снова.

— Лейк, он писал.

— Но…

— Дай мне сказать. Выслушай меня, потом сделаешь свои выводы, — Доминик вскидывает руку, обрывая меня.

— Ладно.

— Я перебросил все его сообщения к себе, поэтому они не приходят на твой номер телефона. Но они приходят мне. Он пишет тебе каждый день по три-четыре раза, запугивая тебя и напоминая о себе. Идеальный психопат.

— Боже, — охаю я. — Он слишком противен?

— Терпимо.

— Но зачем ты это сделал? Я бы справилась. Я бы позвонила следователю и…

— В этом и проблема, Лейк. Ты приехала сюда, потому что тебе сказал следователь о том, что Рубен на свободе? Он звонил тебе, верно?

— Эм… ну, он написал мне, — признаюсь я. — Он прислал мне сообщение и попросил удалить его, как только я прочитаю его. Он посоветовал мне приехать именно в Чикаго, так как город большой, и здесь всё сложнее, чем у нас. Рубену будет сложнее меня здесь найти. Я понимаю, что он опасался быть обнаруженным. Он, по идее, не должен был предупреждать меня, но сделал это.

— Блять, — Доминик стонет и причёсывает пальцами свои волосы. — Лейк, это был не следователь, это был сам Рубен, по моей догадке. Это была ловушка для тебя. Значит, он в этом городе. Он в Чикаго, и он один из нас, Лейк. Он в числе мафии. Скажи, ты узнаешь этого человека?

Доминик достаёт другой мобильный телефон из кармана брюк и поворачивает его ко мне. На фотографии старик. Я хмурюсь, рассматривая его.

— Господи, да, я его помню. Это дядя По, так его звали. Он ухаживал за бабушкой, и она лечила его бесплатно. Его выгнали на улицу дети и лишили всего, но он помогал нам по дому. Он отлично справлялся с домашними делами, чинил нам всё, — быстро говорю я. — А что с ним? Почему… подожди, почему имя Рубена рядом с его фотографией?

Доминик убирает телефон и глубоко вздыхает.

— Потому что именно этого человека и обвинили в серийных убийствах. Он умер, его убили. Рубен никогда не был в психиатрической клинике, Лейк. Его лицо, имя, никогда не принадлежало ему. Никогда. Потому что такого человека не существует, если это не тот, что на фото.

— Боже мой, — закрываю рот ладонью от потрясения. — Вот же мудак. То есть его кто-то покрывает, и ты считаешь, что это один из таких, как ты?

— Вероятно, даже я.

— Что?

— Мы не знаем, как на самом деле зовут Рубена. Мы не знаем, как он выглядит. На него ничего нет. Он привёл тебя в Чикаго, а здесь только две семьи: моя и ирландцев. И его спасли от наказания, потому что он один из нас. Такое могут делать исключительно в семьях, у нас есть власть, и мы обычно так и поступаем, чтобы защитить своих членов. Рубен затаился на всё это время, но сейчас посчитал, что устал от этого и решил напомнить тебе о себе. Это моя теория. А то, что он может быть и в моей семье пятьдесят на пятьдесят. Нам нужно, чтобы ты описала его, всё до мельчайших подробностей, и мы составим фоторобот.

— Да, конечно, я опишу его, — киваю я. — Но… выходит, что Рубен здесь? И он никогда не отвечал за то, что натворил? Никогда не был наказан? Никогда не раскаивался?

Боль и горечь собираются в моей груди.

— Лейк, — Доминик подходит ко мне и обнимает меня. — Мне очень жаль, но я обещаю тебе, что он ответит. Мы найдём его. Он близко, и это ему следует бояться, а не тебе.

— Я не боюсь, просто… просто так разочарована, Доминик. Это нечестно. Он убил стольких невиновных людей. Мою бабушку, своего брата, Себастьяна и других. Ещё и дядя По тоже оказался среди его жертв. Это нечестно, — произношу, и слёзы злости собираются в моих глазах. — Нечестно, Доминик. Я хочу, чтобы он страдал. Хочу… чтобы ему было больно, как было больно мне. Хочу, чтобы он… он ответил за всё. Я виновата, знаю. Я поощряла его, но я… я не думала, что он станет таким безумным. Я облажалась, да?

— Нет, — Доминик поднимает моё лицо к себе и стирает слёзы, — ты не облажалась. Он психопат, понимаешь? Он психически нестабильный человек, и если бы не ты, то была бы другая. Это не важно. Вероятно, ты была даже не одна у него. Ему нравится держать тебя в страхе. Ему это всё в кайф, поэтому что бы ты ни делала, он бы всё равно так поступил. Но мы найдём его. Он появится. И тебе нельзя уезжать отсюда, если ты хочешь, чтобы я его смог засечь.

— Признай, что я легко могла бы уехать, и пусть он ищет меня. Ты говоришь это для себя, — прищуриваюсь я.

— Да, — улыбается он. — Отчасти. Но я считаю, что это верно. Доверься мне, я это всё проходил сотню раз, Лейк. Я это дерьмо вдоль и поперёк знаю. И вечером ты расскажешь о нём всё, что знаешь Лонни, а он уже будет работать с этим. Договорились?

— Хорошо. Но Роко и…

— Не беспокойся об этом. Он будет в порядке, — Доминик отпускает меня и снова причёсывает свои волосы.

— А ты? Ты будешь в порядке? — хмурюсь я.

— Поэтому я и прошу тебя приехать. До встречи, куколка, — подмигнув мне, Доминик выходит из палаты, а я сажусь на кровать.

Поверить не могу в то, что ублюдок-Рубен всё это время спокойно себе жил. Мудак. Ненавижу его. Ненавижу. И я хочу, чтобы он страдал. Хочу. Хрен ему удастся меня запугать. Я не боюсь. Из-за него я ничего не боюсь. Он сломал всю мою жизнь. Он сделал меня… пустой.

Прикладываю ладонь к животу и жмурюсь, не позволяя себе плакать. Я никогда не стану мамой, а я этого хотела. Хотела найти порядочного мужчину, хорошего, страстного и немного безумного, выйти за него замуж и родить пару детей или даже троих. Но из-за Рубена у меня никого не будет. Никогда. Он исполосовал мою жизнь ранами, но я не собираюсь сдаваться. Нет. Это даже помогло мне. Рубен теперь дал мне возможность быть с Домиником столько, сколько я хочу, и не думать о проблемах. Я буду молиться, чтоб Доминик вычислил, кто такой Рубен на самом деле, и сделал с ним много плохих вещей. Очень плохих. И я буду смотреть на его страдания. Я заставлю Рубена рыдать. Я сделаю это.

Решительно встаю и привожу в порядок палату, а затем выхожу в коридор. Возвращаюсь в палату, целую в лоб заснувшего Энзо и ухожу из больницы. Я не оглядываюсь. Рубен не заставит меня жить в страхе. Пока я еду в дом, то вспоминаю, что сделал Доминик. Сообщения перестали приходить ещё тогда, когда я была заложницей. Якобы заложницей. Выходит, что уже тогда Доминик сделал переадресацию сообщений на свой номер. Я ему нравилась ещё в то время. У меня на лице появляется довольная улыбка. Теперь всё в порядке. Любая мысль о Доминике делает меня счастливой, поэтому нужно подумать, какую роль я примерю на себя сегодня, чтобы Доминик снова сошёл с ума. Он начинает быстрее соображать и включаться в игру. Ещё немного, и мы будем точно на одной волне, а это значит, мне придётся, даже через боль, уйти. Одна волна — это плохо, это уже чувства. Но пару ролей у меня ещё есть в запасе. И я очень надеюсь, что за это время Доминик наладит свои отношения с детьми. Он должен быть счастлив, насколько это возможно. Он это заслужил.