Наши запреты

Глава 20

Лейк

Когда ты начинаешь изучать человека, главная опасность, которая поджидает тебя — это его проблемы. Чем глубже ты вникаешь в них, тем быстрее привязываешься к человеку. А если ты привязываешься, то саморучно обматываешь вокруг своей шеи удавку и отдаёшь управление этому человеку. Существует тонкая грань между мнимым доминированием и настоящим. И порой можно не заметить, когда ты перестаёшь всё контролировать и тонешь в болоте. Ты даже не чувствуешь, как тебя засасывает в эту трясину, потому что всё происходит постепенно, мягко и ласково. Это обманчивое чувство безопасности, точнее, иллюзии разрушается мгновенно, и тогда есть два только варианта: брыкаться и утонуть быстрее или расслабиться и найти сучок, за который можно ухватиться. Раньше я всегда выбирала первый вариант, но Рубен научил меня, что дёргаться себе дороже. Любое резкое движение привлекает внимание. Любая вспышка или истерика может выдать тебя. Поэтому за годы рабства и насилия я научилась подавлять в себе эмоции в такие моменты. И теперь я выбираю второй вариант. Позволить происходить всему так, как оно происходило раньше. Ничего не менять, и тогда точно появится сучок. Он всегда появляется, главное, его заметить.

— Врачи сказали, что она ещё несколько часов не очнётся. Может быть, тебе поехать домой и немного отдохнуть? — спрашивая, мягко глажу по волосам Доминика, лежащего у меня на коленях.

— Нет, я останусь здесь, — отрезает он. Я слышу этот ответ на протяжении тридцати часов, которые Доминик провёл без сна и еды. Он просто отказывается отвлекаться, даже чтобы сходить в туалет. Хотя ванная комната расположена прямо в палате. Но он терпит и изводит себя. Меня бесит то, что он такой упрямый. Доминик изводит себя и издевается над собой, всё же наказывая себя за то, что не углядел за Раэлией. Но я считаю иначе. Доминик не слышит разумных доводов о том, что это не его вина. Раэлия выбрала этот путь сама. Она решила всё для себя сама. Подготовилась и осознанно пошла на этот поступок, чтобы тоже наказать себя за увиденное. Конечно, Доминик знает об этом, но сейчас он в стадии отрицания, и ему плевать, кто и что говорит. Он закрылся в своём маленьком мирке, в котором снова ощущает себя маленьким мальчишкой и корит себя за смерть матери. Доминик всегда туда возвращается, и это плохо. Это его болезненная точка, которой можно манипулировать и быстро разрушить его. И я опасаюсь за то, что кто-то ещё может догадаться, раз догадалась я. Кто-то воспользуется этим, и тогда всё, что строил Доминик, разрушится.

— Она ещё не проснулась, — шепчу я, пока, наконец-то, Доминик отлучился в туалет. Это уже просто смешно. Я едва не силой заставила его пойти отлить, чёрт возьми. Он весь уже скрючился от боли в своём мочевом пузыре, пока я специально не начала переливать воду из стаканчика в стаканчик, чтобы спровоцировать ещё большие мучения. И вот он сходил в туалет. Я рада. Правда, рада оттого, что даже таким способом мне удалось заставить его это сделать. Для кого-то это мерзко, но для меня это победа. Господи, да если у него будет диарея, меня это не напугает. Наверное, это и доказывает, что у меня к нему есть чувства, и я перешла ту самую грань. Я не горжусь собой, но это факт.

— Я принесу тебе поесть, и ты поешь, понял? Ты сдохнешь здесь, — произношу и указываю на него пальцем.

— Я не хочу.

— А мне насрать, Доминик. Ты поешь сам, или я затолкаю в тебя эту грёбаную еду. И ты знаешь, что я могу это сделать, и сделаю. Спроси Роко, я не бросаю слов на ветер. И ты уже должен был понять это, — чертыхаюсь и выхожу из палаты.

Раэлию перевезли в общую палату, расположенную на этаже психиатрического отделения, но, конечно, палату заменили. А также я узнала, что вся эта больница принадлежит Доминику, и здесь лечатся все его люди, страховку которых оплачивает он сам. Отделение психиатрии необходимо для его людей, когда они чувствуют, что вот-вот сорвутся. У них тяжёлая работа. И каждого из людей Доминика обязуют посещать психолога хотя бы раз в неделю. Каждого. Кто пропускает, тот получает предупреждение. Пропустил второй раз — убит. Таковы правила, и, мне кажется, что это довольно разумный подход. Таким образом, Доминик контролирует своих людей от безумия и несанкционированных нападений.

Покупаю хороший комплексный обед для Доминика в больничном кафе и возвращаюсь в палату. Доминик бросает на меня злой взгляд, когда я пододвигаю стол для него и раскладываю еду.

— Ешь, — приказываю я и вскидываю руку, когда он собирается снова протестовать. — Только рискни сопротивляться еде, засранец. Только рискни, тебе крышка. Клянусь, что стану твоим адом, и ты взвоешь. Ешь.

— Злобная мегера, — бубнит он, но берёт ложку и зачерпывает суп.

Закатив глаза, сажусь в кресло рядом с кроватью Раэлии и внимательно рассматриваю её. Я это уже делала, чтобы как-то скоротать время, которое тянется слишком медленно. Даже чересчур медленно. И каждый раз, когда я на неё смотрю, то открываю для себя что-то новое. Сейчас, к примеру, я замечаю, что её ногти коротко подстрижены, лак чёрного цвета с блёстками облупился и выглядит убого. Линия среза очень кривая и плотная, а это значит, что Раэлия носила длинные ногти перед тем, как всё это случилось. Хотя это не её обычная форма, она предпочитала короткие ногти, так как ногтевое ложе не выглядит таким, как при любви к длинным ногтям. А также Раэлия потеряла пару-тройку килограммов за всё это время. И она любила тренировки с весом длительное время, вероятно, пять-шесть лет или даже больше. Потому что её мышцы остались на месте. И, конечно, она вся просто демонстрирует противостояние против правил, глубокую душевную травму и одиночество. Это чувствуется. Этим пахнет, я бы даже сказала. Раэлия словно чужая даже сейчас, хотя рядом её отец.

Скрыв улыбку, выбрасываю пустые бумажные упаковки из-под еды. Доминик всё съел и постоянно подавляет долгие зевки. Он придвигается ближе к Раэлии и берёт её за руку. Его глаза закрываются, и он вздрагивает, снова распахивает их, хмурится и заставляет себя не спать. Борьба с сонливостью оказывается недолгой, потому что уже через десять минут, если не меньше, Доминик спит, положив голову на свой кулак. Я встаю и аккуратно передвигаю его так, чтобы потом его мышцы не болели. Целую его в лоб и накрываю одеялом. В отличие от него я спала, поэтому чувствую себя нормально.

Хриплый стон привлекает моё внимание, и я резко перевожу взгляд на Раэлию. Её глаза немного приоткрыты, она шевелит пальцами одной руки. Чёрт, так не вовремя. Просто нечестно. Когда Доминику удалось уснуть, его дочь решила проснуться. Но я подхожу к тумбочке, наливаю воду в бокал и вставляю трубочку. Подношу бокал к губам Раэлии, и она делает несколько глотков. Как бы я ни хотела не будить Доминика, но мне приходится нажать на кнопку над изголовьем кровати и разбудить его писком, сообщающим, что я вызвала персонал.

— Раэлия, — сипит Доминик, подскакивая на ноги. Его ведёт в сторону, но он оказывается рядом с её постелью.

— Ненавижу тебя… ненавижу, — хрипит Раэлия. Доминик касается её руки, но она сразу же её убирает.

Я сжимаю кулак, ощутив боль Доминика. Это нечестно!

— Всё будет хорошо. Ты в порядке…

— Ненавижу, — голос Раэлии становится сильнее. — Я не хотела этого. Ты должен был дать мне умереть.

— Нет, я…

Бросаю взгляд на бледное лицо Доминика. Чёрт возьми, заткнись, Раэлия, просто заткнись!

— Ты сам хотел убить меня, а теперь спасаешь? Пошёл ты… я буду каждую минуту пытаться сдохнуть, как ты и мечтал. Отвали от меня… уходи отсюда. Я не хочу… тебя видеть. Никогда. Я желаю тебе сдохнуть от…

Её мерзкие и такие острые, колючие слова прерывает персонал, вошедший в палату.

— Убирайся, пошёл вон… я для тебя умерла, — произносит Раэлия, а в тёмных глазах сквозит безумная ненависть к отцу, и мне больно за него.

Доминик дёргается, как от удара. У него перехватывает дыхание, и он отшатывается. Я с ужасом наблюдаю за тем, как он выбегает из палаты, укусив кулак, только бы не показать, как ему больно.

Сейчас я готова придушить Раэлию. Просто придушить её за такое отношение к отцу.

Я остаюсь незамеченной, поэтому тихо отхожу назад. Раэлию проверяют, подключают к новой капельнице, а она рычит на всех, материт каждого, ведёт себя просто мерзко. Мне становится так противно. Не знаю, что за дерьмо творится в её голове, но я прекрасно могу представить, как она за пару минут легко может уничтожить любое хорошее отношение к себе. Зачем?

— Отвалите, мать вашу, от меня, — шипит Раэлия.

Одна из медсестёр бросает на меня вопросительный взгляд, и я киваю ей, разрешая выполнить просьбу Раэлии, затем взглядом показываю на дверь. Медсестра быстро шепчет остальным, и они исчезают из палаты. Выхожу из тени палаты, и Раэлия прищуривается, глядя на меня.

— А ты кто такая?

— Твоя фея-крёстная, — выплёвываю я, приближаясь к кровати ближе.

— Иди на хуй, а? Свали отсюда вместе…

— Закрой рот, — рявкаю я. — Молчи.

Она приоткрывает губы.

— Захлопнись. Скажи только слово, Раэлия, я из тебя душу выну и заставлю срать бабочками. Ты же не хочешь такой ужасной участи для бабочек? — спрашивая, удерживаю её взгляд и могу сказать, что эта девушка явно знает, как убить этим взглядом. Но, боже мой, я пережила Рубена, так что мне плевать. На меня всё это не действует.

— Я не знаю, какого размера у тебя заноза в заднице, но тебе пора её вытащить. Ты ведёшь себя, как законченная избалованная сука. И да, я понимаю, что у тебя всё дерьмово, что ты жертва и тому подобная чушь. Но даже это не даёт тебе право так обращаться с людьми, а особенно со своим отцом. Заткнись, — кладу палец на катетер в её вене, немного надавливая. Раэлия шипит от боли.

— Ты бы сделала то же самое той, кто пьёт кровь у Мигеля, не правда ли? Ты же мечтала о том, чтобы причинить Иде любую боль, которая свела бы её с ума? — спрашиваю я.

Раэлия сглатывает, на её лбу проступает пот от слабости и, вероятно, от осознания того, что я знаю и как использую эту информацию. Я перестаю давить, и она судорожно выдыхает.

— Так вот, я делаю то же самое. Твой отец провёл здесь каждую минуту, не спал, не ел, даже сходить в туалет забывал, и мне пришлось ухищряться, чтобы заставить его пойти и сходить в грёбаный туалет. И ради чего? Ради того, чтобы быть рядом с тобой, когда ты откроешь глаза. Ради своей дочери, которую он спас. Ради человека, которого знает, как самого себя, потому что этот человек — его чёртова копия. Отличие лишь в том, что эта копия ненавидит не только своё отражение, но и имитирует врага для отца. Точнее, поведение своей матери, наказывая и его, и себя одновременно. Ведь боль — это так хорошо. Но ты ошибаешься. Боль должна иметь цель. Цель, которая доставит тебе удовольствие. Любое насилие, извращение и убийство имеют цели. Любые страдания имеют цели. Но у тебя их нет, потому что ты понятия не имеешь, что делаешь, — я выпрямляюсь и качаю головой.

— Твой отец не заслужил такого отношения, как и ты, не заслужила той лжи, которую лелеешь внутри себя. Ты даже не дала ему шанса сказать, что он не винит тебя и знает правду, и остальные тоже её знают. Ты просто решила, что тебе слишком страшна честность, поэтому выбрала тот же самый дерьмовый путь, что и раньше — врать себе и окружающим, бояться их осуждения и быть маленькой. Но ты в курсе, что ты уже большая девочка, верно? Ты в курсе, что всё это дерьмо, которым напичкала и окружила себя, вообще, не работает? Посмотри. Оглянись, чёрт возьми, Раэлия, и осознай, к чему привела та самая модель поведения, которую ты выбрала. Мигель в коме. Ты здесь. Твой брат в аду. Твоего отца чуть не убили. Враги вас окружают, и они выиграют. Они уже выиграли, потому что вы хуже врагов друг для друга. Вы хуже. И я не должна была лезть во всё это, но влезла. И я не позволю тебе так обращаться с Домиником. Хочешь ты или нет, но я, блять, вытащу твою душу, Раэлия, заставлю тебя очнуться в этом дерьмовом мире и принять факты, если ты не сделаешь это сама, — произношу и снова нажимаю на кнопку вызова персонала.

— Не надо так на меня смотреть, — усмехаюсь я, когда вижу в глазах Раэлии и страх, и непонимание, и безмолвную ярость, обиду и желание врезать мне. — Я знаю о вашей семье достаточно, чтобы сделать свои выводы. Вы просто тупые, вот и всё. Вы не учитесь на своих ошибках, а повторяете их снова и снова. Снова и снова. Вы даже шанса себе не даёте, чтобы использовать свои мозги, а делаете то, что хуже. Не проще, не легче, а хуже в разы. Даже твоя попытка самоубийства.

Перевожу взгляд на забинтованные руки Раэлии.

— Думаешь, это стыдно? Нет. Это лишь доказывает, что ты глупая и хотела жить. Ты хотела, чтобы тебя нашли. И нашёл тебя отец. Судя по тому, сколько ты потеряла крови, то ты явно слышала, когда он пришёл сюда. Поэтому выбрала именно это время. Доминик всё равно зашёл бы и нашёл тебя, верно? Так что ты больше не заботилась об этом. Ты хотела показать ему, родителям Мигеля, всем в этой больнице, что тебе больно, ты страдаешь и не виновата. Только вот ни Доминику, ни родителям Мигеля, ни твоей семье не было это нужно, так как они уже знают правду про Иду и про то, что она подставила тебя. А Мигель? Думаешь, он был бы рад узнать, что ты натворила это дерьмо? Ох, нет. Нет, но ты это и так понимаешь, верно? Ты просто хочешь, чтобы тебя не винили, а пожалели. Увидели в тебе маленькую брошенную девочку, которая очень ищет внимания.

— Это не так… ты ни хрена не знаешь.

— Да прекрати, — фыркаю я и раздражённо закатываю глаза. — Я не отрицаю, что пока ты сама можешь не осознавать сути своих поступков, но твоё подсознание знает, зачем всё это было сделано. Ты подгадала время, порезала себя так, чтобы явно умереть, но не успела. Ты хотела, чтобы твой отец хотя бы так проявил к тебе внимание, хотя бы так сжалился над тобой и обнял тебя, и хотя бы через этот способ полюбил. Ты хотела показать всем, как сильно любишь Мигеля и винишь себя. Это всё показательное выступление, чтобы сыграть на чувстве вины и стыда. А когда Мигель очнётся и узнает о том, что ты сделала, это вызовет в нём страх потерять тебя? Ты якоришь его даже в таком состоянии. Ты якоришь всех, но не умеешь бросать правильно якоря, Раэлия. Ты действуешь интуитивно и проигрываешь. Но я могу научить тебя этому, если ты хочешь. А для начала ты должна признаться себе в том, что всё это дерьмо, которое хочешь сделать с собой, просто пыль. Ты хочешь жить. Хочешь любить Мигеля и быть счастливой с ним. Ты хочешь привязать его на всю свою жизнь. Хочешь выйти за него замуж, родить детей и сделать его счастливым. Ты хочешь драмы и ярких эмоций на всём этом пути, и, конечно же, чтобы он умолял тебя быть с ним. Тебе это нужно, ведь ты так и не получила внимание отца. Хотя он готов тебе его дать. Он был здесь. Он любит тебя. И он уже перешёл те запреты, которые удерживали его от искреннего желания обнять тебя. Он готов. Но готова ли ты? Не знаю. Тебе придётся хотя бы раз быть честной с собой. Хотя бы раз. И ты увидишь, что это выгодно. Это уничтожает любые вопросы, сомнения и показывает тебе быструю, лёгкую и, действительно, правильную дорогу к тому, что тебе нужно, — произношу я и замолкаю, когда слышу, как к палате подходят.

— Ах да, забыла сказать, — дарю Раэлии улыбку и облокачиваюсь о край изножья кровати. — Мигель приходит в себя. Он выходит из комы. Его шансы на выживание резко выросли после твоего посещения.

Отхожу от кровати и собираю свои вещи, когда персонал тихо и быстро продолжает делать свою работу. Я замечаю ремни, которые один из парей держит в руках.

— Нет, — отрицательно качаю головой, глядя на эти ремни.

— Это приказ. Мы должны обездвижить её, чтобы она больше не навредила себе. Нас убьют…

— Нет, — снова отрицательно качаю головой и ловлю тяжёлый взгляд Раэлии. — Нет. Уберите это отсюда. Никто и никогда не будет её связывать и ограничивать в движениях здесь. Нет. Я поговорю об этом с боссом, а вы должны просто выполнять свою работу.

— Но, мисс…

— Я сказала, нет. Раэлия должна сама выбрать, что она хочет. И никто ей не будет в этом мешать. Она сама должна найти причины жить, как и повзрослеть, в конце концов. Раэлия должна сама прекратить играть роль маленькой, обиженной на отца девочки, которую бросили. Она должна взять себя в руки или же сдаться. Должна перестать перекладывать ответственность на всех вокруг, только бы ни за что не отвечать, а лишь заказывать истерики, убегать и страдать на публику. Это всё она должна сделать сама. Оставьте её в покое. Завтра Доминик приедет сюда, чтобы её проверить. Лёгкой вам смены, — произношу и выхожу из палаты. И только сейчас я могу дышать нормально.

Да, я знаю, что, вероятно, была очень груба, как и жестока к ней. Понимаю всё, что она чувствует, и уважаю её состояние. Но я ни за что на свете не оставлю ни Раэлию, ни Доминика, ни Роко в покое, пока не добьюсь своего. Меня злит то, что они такие глупые и слепые. Меня просто бесит то, что они совершают ошибку за ошибкой, помогая всем вокруг уничтожать себя. И я точно не успокоюсь, пока эти трое не поговорят и не решат все свои проблемы. Это нужно сделать. Доминик должен рассказать своим детям правду, а не выставлять себя монстром. Это должно прекратиться. И это прекратится в ближайшее время.

Сажусь в свою машину и еду в дом, потому что Доминик уехал раньше меня и явно в плохом настроении. За мной следует машина, поэтому я, в принципе, не волнуюсь за свою безопасность. Мигаю фарами, и меня пропускают на территорию Доминика.

— Лейк, — хмуро встречает меня Лонни.

— Как он?

— Хреново. Психовал, а потом затих у себя в кабинете, — отвечает он.

— Ему нужно поспать. Завтра всё будет лучше. Как думаешь, если я ему сделаю чай со снотворным, он потом будет сильно злиться на меня?

Лонни выгибает тёмную бровь, следуя за мной на кухню.

— Обычно никто в этом не признаётся, — замечает он.

— Потому что люди используют снотворное, как средство подавления воли для чего-то насильственного, я же не хочу ему навредить. Я просто хочу, чтобы он поспал. Ему нужен сон. Он урвал всего каких-то пятнадцать минут. Это убьёт его.

— Хм, ну я ничего и никому не скажу, так что он вряд ли догадается.

— Спасибо, малыш, — привстаю на носочки и взъерошиваю его волосы.

Пока я готовлю чай на травах, Лонни наблюдает за мной.

— Всё так хреново? Я имею в виду с Раэлией? Эта девчонка всегда пила кровь у босса.

— Они оба хороши. Оба. Но с Раэлией у Доминика слишком сложные отношения. Он ослабил свой запрет воспринимать Раэлию, как её мать, но она делает всё, чтобы он снова видел в ней ту суку. И это меня очень беспокоит, малыш. Очень беспокоит. Я хочу их остановить или надавать им всем по голове, потому что это очень жестоко. Они уничтожают друг друга, причём зная все свои слабые стороны, понимаешь? Раэлия не сдаёт позиции, и я надеюсь, что завтра мы не будем её хоронить, — кривлюсь, процеживая чай через марлю.

— Она будет в порядке. Я приказал привязать её к кровати, так что она себе не навредит.

— Я приказала сделать обратное.

— Что? Лейк! — Лонни возмущённо всплёскивает руками.

— Я понимаю, зачем ты это сделал, но это лишь усугубит всё. Раэлия и так считает себя больной, какой-то кривой или же неспособной к жизни. Если её привязать к кровати, то всё это насильственное, даже если из лучших побуждений. Вы должны дать ей выбор, Лонни. Я высказала ей кое-что и в очень жёсткой форме, а также дала ей спасительную соломинку в качестве улучшающегося состояния Мигеля. Я позволила ей увидеть две стороны одной медали, и если Раэлия умная, то завтра она будет жива и попытается двигаться дальше. Если она тупая, то просто избавит себя и нас от мучений. Но я не думаю, что у Доминика есть тупые дети. Они все уникальны и точно умны. Так что, я не считаю, что поступила неверно, — улыбнувшись Лонни, беру поднос с чаем и выхожу из кухни.

— Босс будет недоволен, когда узнает про всё это, — шепчет Лонни.

— Меня это, правда, должно волновать? — спрашивая, скептически выгибаю бровь.

— Ну… нет, — усмехается он.

— То-то же. Я не собираюсь смотреть, как они уничтожают друг друга у меня на глазах. Я лучше убью их сама, чем позволю так по свинячьи относиться друг к другу. Это мерзко. Просто мерзко, и я такая злая, Лонни. Такая злая.

— Это ты вот так злишься? — спрашивает он, окидывая меня вопросительным взглядом. — То есть это твоё злое лицо?

— Это моё холодно пассивно-агрессивное лицо. Да, — ухмыляюсь я.

— Очень похоже на похотливое лицо и на то, когда ты изводишь босса.

— Нет, это не так. Они отличаются. Но суть не меняется. Я злюсь так сильно на то, что они все переложили ответственность за свои поступки на эту суку, жену Доминика. Им проще принять тот факт, что она их разрушила, и делать всё так, как она хотела. Чем увидеть, что они на самом деле другие, и эта тварь мертва и силы больше не имеет. Хочу воскресить эту суку и отдать Рубену. Он уж точно поиграл бы с ней, — с ненавистью шиплю я.

— Ладно, признаю, это злость. Только ему не говори этого. Он сейчас не в том состоянии.

— Ты серьёзно, малыш? Ты, правда, считаешь меня дурой?

Лонни делает шаг назад и быстро мотает головой.

— Нет. Прости. Я не хочу сидеть на унитазе месяц, и клизма мне тоже не нужна. Беру свои слова обратно.

— Быстро соображаешь, — хмыкнув, показываю Лонни взглядом на дверь, и он её открывает для меня. Юркаю в спальню Доминика, в которой сейчас творится полный хаос. Он явно был взбешён.

Ставлю поднос на выживший стул и беру чашку с чаем. Доминик сидит у изголовья кровати, притянув ноги к груди и зарывшись пальцами в свои волосы. Даже светильник перевёрнут.

— Эй, — касаюсь его плеча и сажусь рядом.

Он поднимает на меня голову. Его лицо искорёжено мукой, а глаза воспалённо-красные. От его вида у меня до боли сжимается сердце.

— Она никогда меня не простит, — шепчет Доминик. — У меня даже шанса нет.

— Он будет. Всегда появится шанс. Тебе нужно дать ей немного времени, — мягко отвечаю я. — Вот, выпей. Это чай. Простой успокоительный чай, который поможет тебе.

— Я не хочу…

— Я залью его в тебя через анус, — грожусь я.

Доминик закатывает глаза, но берёт у меня кружку.

— Я психанул.

— Я заметила. Легче стало?

— Немного. Я понятия не имею, как дальше вести себя с ней, Лейк. Я в тупике. Я пробовал уже столько вариантов, но ни один не сработал. Раэлия не подпускает меня к себе, — Доминик делает глоток чая.

— Это и понятно, — произношу я.

Доминик вопросительно смотрит на меня, и мне приходится объясниться: — Я говорю о том, что так просто не наладить отношения. Тем более, между вами миллион стен, которые вы сами воздвигли, только бы не верить друг другу. И нужно ломать стену за стеной. Это долгий период, Доминик. Но есть более быстрый. Можно сразу сломать сотню, только это более болезненно и страшно. Тебе нужно рассказать правду Раэлии и Роко. Правду об их матери, о том, что случилось с ними, и обо всей той жестокости, которой они подверглись. Они же не понимают сути твоих поступков. И, вообще, понятия не имеют, почему ты так себя ведёшь сейчас и вёл в прошлом. Они просто не видят причин, зачем им понимать и слушать тебя, а также налаживать с тобой отношения. Ты должен дать им эти причины.

— Я не могу. Это… они мои дети, и я должен защищать их даже от воспоминаний. Я не могу подвергнуть их такой боли, — с горечью в голосе отвечает Доминик.

— Но без этого ты никогда не наладишь с ними отношения. Никогда. Ты должен перебороть свой страх. Это же ты боишься, что если признаёшься во всём, то потеряешь их окончательно. Они разозлятся из-за твоей лжи и бросят тебя. Но ты ошибаешься. Они, наконец-то, увидят причины твоих поступков. Их воспоминания рваные, они не могут воспроизвести полную картинку, и помочь им должен ты. Это и есть семья, Доминик. Какой бы хорошей или плохой ни была правда, вы проходите это вместе. И вам нужно это, иначе Джеймс победит, Доминик. Он же убьёт вас по одному. Вы все разрозненны, готовы драться друг против друга. Это неправильно. Ты должен спасти свою семью, Доминик, — произношу и мягко провожу ладонью по его лицу, — а для этого тебе придётся рискнуть.

Забираю из его рук пустую кружку, втайне радуясь тому, что он отдохнёт.

— Давай, я тебя раздену, — говорю, снимая с него туфли.

— Куколка, я сейчас…

— Боже, Доминик, я говорю о том, что раздену тебя, а не заставлю трахаться, когда ты без сил. Я же не чудовище, — фыркаю я.

— Меня никто не раздевал с целью просто раздеть и не трахнуть, — усмехается он.

— Тогда у тебя есть шанс почувствовать себя старым и немощным.

— Лейк!

Я смеюсь, снимая с него брюки.

— Мне так нравится изводить тебя возрастом. Ты сильно психуешь из-за этого.

— Потому что я старею. Я уже такой старый.

— Ты прекрасно выглядишь для девяностолетнего, заверяю тебя. У тебя даже на лобке нет седых волос, — хихикаю я.

Доминик перехватывает меня за талию и тянет на себя. С писком падаю на кровать и оказываюсь под Домиником.

— Думаю, что скоро у меня появится куча седых волос из-за тебя.

— Почему из-за меня? Ты и без меня прекрасно справляешься с поиском приключений, — улыбаюсь я.

Доминик ласково убирает прядь волос за ухо, подавляя зевок.

— Давай, большой парень, полежи немного. Мне нужна порция твоего урчания, — требовательно переворачиваю его на спину и сажусь на кровати. Облокотившись о спинку кровати, запускаю пальцы в волосы Доминика, и он, правда, начинает урчать, как кот. Это так мило. Это моя личная медитация.

— Лейк? — сонным голосом зовёт меня Доминик.

— Да, засранец?

— А ты представляешь себя сейчас с Рубеном? Если он… предложит всю свою неадекватную любовь тебе?

Удивлённо смотрю на Доминика. Что за дерьмо творится снова в его голове?

— Нет. Категоричное «нет», без рассмотрения вариантов. Рубен чудовище, Доминик. Он психопат и убивает людей просто так, потому что ему это нравится. Он мучит их и снимает это на камеру. О чём ты говоришь?

— Ты его не боишься? Это нормально, если ты его боишься.

— Я не боюсь. Я перестала бояться из-за него, а порой так хочется испытать страх потерять кого-то важного. Это же… инстинкты, которые показывают нам, кто нам дорог, а кто нет. И я не испытываю их, а хотела бы. Хотела бы всё же иногда бояться именно для того, чтобы другой человек увидел, как он мне дорог. Сама я в этом ему никогда не признаюсь, потому что я… да боже мой, любой мужчина когда-нибудь захочет детей. А я… бесполезный кусок плоти, вот и всё. Я, как та самая надувная кукла, которую покупают мужчины в секс-шопах. Я… — осекаюсь, когда понимаю, что Доминик мирно посапывает у меня на коленях, а я болтаю с пустотой. Улыбнувшись, перекладываю его на подушку и накрываю одеялом.

— Страх является индикатором силы влюблённости, Доминик. Я влюблена в тебя, но… в Рубена я тоже была влюблена. Я даже не могу понять, есть ли между этими чувствами разница. Настоящее ли всё это? И что происходит между нами? Долго ли это продлится? Я не уверена в себе, Доминик. Именно в своих чувствах к тебе. Я не могу дать тебе вечность, потому что потеряла ценность времени и своей жизни.

Сглотнув горький ком, который образовывается постоянно, когда я думаю о будущем с Домиником, встаю и принимаюсь тихо прибираться в его комнате.

Мне не страшно подвергать себя риску. Я не визжу от страха или от неожиданности, как любой другой человек. Но я не могу быть уверена в том, что завтра мои чувства к Доминику не изменятся. Не могу быть уверена в том, что завтра меня не увлечёт кто-то другой, или мне просто станет скучно с ним, всё превратится в рутину, и я повязну в ней, потеряв себя. Я ни в чём не могу быть уверена, потому что у меня нет страха. Это очень важно обладать возможностью ощущать страх, иначе ты лишаешься многого. Люди думают, что если они подавят в себе страх, то станут сильнее, увереннее в себе и лучше. Нет. Все наши эмоции должны работать в гармонии. У них должен быть баланс. А я его потеряла, чтобы выжить. И я не могу разрешить себе бояться. Это запрещено для меня. Я лучше буду двигаться дальше, чем позволю себе включить этот страх внутри себя и окунуться в настоящие чувства, которые точно разобьют моё сердце. Одного раза достаточно.

— Роко, — успеваю застать этого засранца рано утром, когда он крадучись пытается сбежать из дома.

Он замирает и издаёт стон.

— Ну, блять. Почему ты не спишь? — бубнит он, делая три шага назад, и останавливается рядом со мной.

— Ты куда?

— К Дрону. А что? Хочешь провести со мной время, мамочка? — усмехается он.

— Клизма ещё ждёт тебя, — улыбаюсь я.

— Блять, ты реально опасна, — Роко морщится и качает головой.

— Помни об этом. Но не беспокойся, я тебя не задержу. Мне просто нужно, чтобы в полдень ты был в палате Раэлии. Ваш отец хочет с вами поговорить, и это важно. Сделаешь это для меня? — спрашиваю, с надеждой глядя на него.

— Иначе ты применишь свои пытки на мне?

— Именно, — киваю я.

— Я буду жаловаться на тебя Дрону, Лейк.

— Сделай это, пусть он тебе отсосёт, но в полдень ты будешь в палате своей сестры. Понял?

— Да, — мрачно кивает Роко. — Почему папа до сих пор спит? Лучше пусть занимает тебя собой, чем ты третируешь всех нас.

Продолжая бубнить себе под нос, Роко выходит из дома, а я качаю головой. Такой классный придурок, я его обожаю.

— Лейк?

Я оборачиваюсь на голос Лонни. Что-то не так. Он держит в руках букет цветов, и на его лице написано напряжение.

— Чёрт, Рубен, да? Он привёз их сюда? — спрашиваю, с отвращением глядя на цветы.

— Да. И записку.

Лонни протягивает мне конверт. Я открываю его и вижу почерк Рубена. Это реально. Кажется, только сейчас я осознаю, что Рубен, и правда, рядом. Он близко, и я могу добраться до него. Я могу достичь своей цели и отомстить ему.

«Мне так жаль, что я напугал тебя, Лейк. Прости меня. Я больше так не буду».

Закатываю глаза и рву записку на мелкие кусочки.

— Я же говорила, что он будет извиняться. Он всегда так делает. Следующий его шаг — требования. Он якобы смягчился, чтобы подавить сопротивление, вызвать у меня жалость, а затем объяснит, чего он хочет и будет требовать послушания. Проходили уже. Выбрось их, Лонни. Я ненавижу цветы. Он испоганил даже этот романтический жест для меня, — холодно говорю я. — Их привёз курьер, верно? Он же не светился?

— Нет. Мы уже даже пробили заказчика, он использовал подставного человека и украл деньги с его карты.

— Мило, — фыркаю я. — Слушай, разве у обычных рядовых в вашем мире есть такие полномочия? Я говорю о том, что у Рубена словно развязаны руки. Абсолютно развязаны, как будто он и есть босс.

— Ты права. Джеймс дал ему власть, большую власть, и закрыл глаза на всё, зная, что он может за это поплатиться. У парней, вроде Рубена, тоже есть правила поведения в семье. И уж точно они никогда не будут третировать босса другой семьи, так как это грозит серьёзным наказанием, а точнее, смертью. Это запрещено. Это доказывает, что другая семья официально объявила войну, что карается по нашим законам. На любом собрании подобное будет расценено, как преступление. Да, у нас есть недомолвки между семьями, но подобное сейчас сильно контролируется. Мы пытаемся поддерживать здоровые отношения друг между другом, жить в согласии и мире, поэтому у нас есть чёткое распределение ниш и обязанностей.

— То есть Рубен может держать Джеймса за яйца какой-то информацией, которая точно подпишет Джеймсу смертный приговор?

— Может быть. А может быть, Джеймс просто трус. Мы узнаем.

— Хорошо. Будь другом, привези Доминика к полудню в больницу. Скажи ему, что его дети будут ждать в палате Раэлии, и это срочно.

— Что ты задумала? — прищуривается Лонни.

— Прекратить это дерьмо между ними. Или сегодня, или никогда. Они сами трусят, так что я возьму весь огонь на себя.

— Он же взбесится, Лейк. Ты будешь виноватой.

— Знаю и готова к этому. Я даже собрала свои вещи, потому что чётко представляю реакцию Доминика, но дожму их всех. Пусть это будет последним, что я сделаю, но я это сделаю.

— Ты безумна, Лейк. Просто безумна.

— Спасибо, — подмигнув ему, выхожу из дома и сажусь в машину. Мне нужно проветрить мозги, а также дать возможность Рубену со мной встретиться. Он будет искать эту возможность. Ему она нужна.

Провожу время на улице, бесцельно гуляя по городу, но Рубен так и не появляется, и это меня раздражает. Он не любит тянуть время, значит, сейчас кого-то убивает. Ещё одна жертва. Ещё одно удовольствие для него.

К полудню я приезжаю в госпиталь и морально готовлюсь к боли. Она будет. Доминик разозлится. Он устроит мне разнос. Я окажусь крайней, но готова это сделать. Готова, потому что у меня самой мало времени. Я уйду за Рубеном, если он появится. Это моя цель, а пока он не пришёл за мной, я должна использовать время по назначению.

— Какого чёрта здесь происходит? — орёт Доминик, когда я вхожу в палату.

— О-о-о, ты ещё жива, — усмехнувшись, бросаю взгляд на Раэлию.

— Пошла на хуй, — шипит она.

— С удовольствием, но позже.

— Лейк, мать твою, объясни, что всё это значит? Я не созывал это собрание!

— Я знаю, — спокойно отвечаю и мягко улыбаюсь хмурому Роко. — Это сделала я, потому что всем вам нужно поговорить.

— Лейк, не думаю, что сейчас правильное время, — Роко косится на Раэлию.

— Ты считаешь, что женщины слабые? — возмущаясь, спрашиваю его. — Мы не слабые, и твоя сестра тоже неслабая. Она сильная, раз вынесла всё это и провела ночь реально сложных размышлений. Как ты видишь, она не привязана, но теперь видит свои цели, и больше не будет страдать фигнёй. А что касается всех вас, то вы обязаны поговорить. Доминик, ты должен рассказать им правду. Должен и прямо сейчас. Хватит уже трусить.

— Ты не можешь лезть в это, — рычит Доминик.

— Могу. Ты дал мне эту власть, и я ей пользуюсь. Тебя никто за язык не тянул, и ты знал, что я буду лезть и сталкивать вас лбами. Такова моя природа. Я получаю от этого удовольствие. И я взяла на себя ответственность, раз вы все не смогли.

— Подождите, о чём она говорит, пап? Что за правда? — влезает Роко.

— Ни о чём.

— О вашем прошлом.

Мы с Домиником одновременно отвечаем, а затем наши взгляды встречаются. Ох, он, и правда, очень зол.

— Ты не имеешь права лезть в дела моей семьи. Ты здесь никто, — выплёвывает он. — Ты лишь временный трах, и это факт. Поэтому ты, блять, закроешь свой грёбаный рот и будешь делать так, как я сказал.

И пусть я была готова к нечто подобному, но сейчас слишком больно. Меня глубоко ранит, что он это сказал при своих детях, дав им теперь право унижать меня. Но я это вытерплю.

— Да, это так, я временный трах, твоя одноразовая шлюха и никто в ваших жизнях, — с улыбкой киваю, и мне удаётся сказать всё это безразлично. Плакать буду потом. — Но твой факт проигрывает моему. А мой факт состоит в том, что ты, Доминик, рассказал этому временному траху о том, что твоя жена была безумной и насиловала твоего сына, развращала и изводила его. А твоя дочь считала тебя монстром, который держит этого вот сына в подвале, в клетке, а на самом деле это делала её мать. Та самая сука, которой ты, Доминик, дал власть над всеми вами, и которая разрушила вас. А так, да, я просто временный трах. И этот временный трах пойдёт прогуляется, потому что мне противно находиться рядом с такими трусами, как вы все. Вы теряете любимых ради показательных страданий для других. И этим страданиям научила вас мразь, которая сдохла тогда, когда сама хотела и так, как сама выбрала. Она переиграла всех вас. И вы, как её марионетки, до сих пор делаете именно то, что она вам и сказала. Эта сука гниёт в земле, но держит вас под своим каблуком. Фу такими быть. И во всём этом я рада быть временным трахом, Доминик, просто тупой шлюхой, потому что легко могу уйти, а вам от своих кошмаров не скрыться, пока вы не возьмёте свои задницы в руки и не начнёте быть честными в своих же излюбленных страданиях. Вы причиняете боль только себе, но страдайте дальше, кто я такая, правда, чтобы указывать вам на ваши ошибки? Я же просто временный грёбаный трах, верно? Я тупая и безмозглая вагина, которая стоит только траха и извращений, так же? Но я, по крайней мере, никогда себе не вру. Никогда, даже если это меня разрушит. А теперь я с радостью ухожу, кость брошена. Выживай теперь, Доминик, снова выкручивайся и ври своим детям. Давай, это же так просто для тебя. Уничтожай их и себя, и ты увидишь, как они умрут у тебя на глазах. Потом не ной, потому что я предупреждала.

Гордо вскидываю подбородок и в ужасной, мёртвой тишине выхожу из палаты, громко хлопнув дверью. Меня трясёт от выброса адреналина из-за того, что я провернула. Трясёт от осознания, что это точка между мной и Домиником. Он не простит меня, даже если всё разрешится хорошо. Он будет точить зуб на меня и никогда не сможет мне доверять. Но это того стоило. Это была приемлемая цена, если эти упрямые бараны примут правду от Доминика.

— Лейк…

— Не нужно, Лонни, я в порядке, — вскидываю руку и подхожу к своей машине, останавливая его, с этим печальным выражением лица, от сочувствия. — Я приеду за своими вещами чуть позже, ты просто вынеси их мне. Я здесь закончила. И я запрещаю кому-то следить за мной. Запрещаю, это ясно?

— Но…

— Никаких «но». Всё. Хватит. Моё время вышло, и я ухожу. Я возвращаюсь в свою жизнь, потому что это не моё болото. Мне оно больше не нравится.

Забираюсь в машину и выезжаю с парковки. Да, это больно. Да, я всё же надеялась на другой исход. Но пора признать, что иначе дело не сдвинулось бы с мёртвой точки. И лучший вариант сейчас для меня это пройтись по магазинам. Мне нужен шопинг, чтобы почувствовать себя лучше, а затем что-то испечь, чтобы вернуть себя себе.

Гуляя по магазинам домашних принадлежностей, я рассматриваю разные формы для выпечки, новинки кофемашин и другую утварь. Перехожу из магазина в магазин, пока не нахожу прекрасную рождественскую форму для кекса, а затем миленькие формочки для печенья в виде животных. Только вот новая упаковка лежит слишком высоко. Я привстаю на цыпочки, чтобы дотянуться, но не удаётся. Рядом со мной падает тень, мужчина берёт коробку и опускает её для меня.

— Ох, спасибо, — улыбаюсь я, забирая коробку, и вскидываю голову.

Всё внутри меня леденеет, когда я смотрю в знакомые карие глаза.

— Я знал, что ты скучала по мне, любовь моя. Ты ждала меня, правда?

— Рубен, — выдыхаю я.

Он широко улыбается мне, словно не психопат и не маньяк, а обычный мужчина, который искал меня всю свою жизнь.