Не твоя жертва

9 Тьма

В тишине комнаты нарушало покой лишь мерное тиканье часов. В сгущающихся сумерках угадывался одинокий силуэт мужчины. Он сидел, сгорбившись, в кресле у кровати, подпирая лоб тяжелыми ладонями. Ожидание. Он ждал, когда девушка, укрытая ворохом одеял, наконец проснется.

Его существо раздирала одна навязчивая мысль, один невыносимый факт.

Запах.

Он все еще не мог поверить в то, что ощутил, выйдя из леса. Тревожный, острый запах волчьей самки, такой смутно знакомый и в то же время чуждый, вонзился в ноздри, как нож. Тревога переросла в ярость. Он ринулся к своему дому, к своей территории, и увидел ее — фигуру, крадущуюся у забора. Запах был сильным, отравляющим, вызывающим у его зверя первобытную агрессию. Источник запаха он не различал. Разъяренный вторжением на свою землю, медведь видел лишь угрозу.

Хотел припугнуть, не более. Предупредительный рык, демонстрация силы. Но когда после прыжка, сбив незваного гостя с ног, он увидел лицо под капюшоном… Его словно окатили ледяной водой. Лена. Его девочка.

От нее несло страхом, потом испугом и… свежей, едва подсохшей кровью. Но хуже всего был тот самый запах. Запах волка. Он висел над ней тягучей, горькой смолой, окутывая каждую пору ее кожи, словно вторая кожа, чужая и отвратительная. Это было не ее. Он знал ее истинный запах — чистый, как первый снег, яркий и свежий, с легкой горчинкой полыни. А теперь… теперь она пахла как помеченная волчица. Помеченная насильно. Запах ее «хозяина» был прогорклым, злым, лишенным той сладковатой ноты, что всегда сопровождает истинную метку, данную в любви и согласии. Этот запах не имел с любовью ничего общего. Он был клеймом, знаком собственности.

Борислав горько усмехнулся в темноте. Природу не обманешь. Он знал аромат истинной пары. Этот же… этот вонючий след был меткой захвата.

Кто? Кому его девочка перешла дорогу? Чей взгляд осмелился упасть на нее с такой жадностью? Гнев кипел в крови, заставляя медведя внутри рычать и скрежетать зубами.

Его мысли прервало шевеление на кровати. Лена проснулась. Он повернулся к ней, и ее вскрик резанул тишину.

— Пап?.. — голос дрожал, как травинка на ветру.

Страх. Его дочь боялась его.

Борислав сжал кулаки до хруста костяшек. Ярость, холодная и безжалостная, охватила его. Не на нее. Никогда на нее. На того пса, который довел ее до этого. Внутренний зверь рвал и метался, требуя крови.

Лена сидела на кровати, вцепившись в одеяло белыми пальцами. Поднять глаза на отца казалось невозможным. Стыд давил тяжелее одеяла, парализуя. Стыд собственной слабости. Ведь он учил ее иному. Учил бдительности, расчету, холодному уму.

«Думай головой, дочка, сердце — плохой советчик в темном лесу», — его слова звучали в памяти укором.

А она? Расслабилась. Доверилась глупым чувствам. И поплатилась.

По щеке скатилась предательская слеза. Губы задрожали. Лена плакала редко. Почти всегда от физической боли, которую умела терпеть. От душевной… Такие моменты можно было пересчитать по пальцам. И никогда — при нем. Этот стыд, этот страх разочаровать единственного по-настоящему дорогого человека — ее отца, был невыносим.

— Лена, — его голос, вопреки буре внутри, звучал удивительно спокойно, словно гладь озера перед грозой. — Посмотри на меня.

Она зажмурилась, резко мотая головой, опуская ее еще ниже. Борислав встал, тяжело опустился на край кровати. Его большие, шершавые руки бережно взяли ее лицо, заставив поднять голову. Он никогда не чувствовал себя таким растерянным и одновременно таким смертельно опасным. Ярость была не на нее. На кого угодно, только не на неё. Она была направлена на того негодяя, что посмел… что посмел так поступить с его дочерью.

Дочерью…

По крови — нет. Они были разными. Он — огромный лесной зверь в человечьем обличье, она — хрупкий человеческий ребенок. Но с того самого дня, когда он нашел ее — крошечный, едва живой сверток в картонной коробке за заброшенной лесопилкой… С тех пор, как взял ее на руки, чувствуя, как ее крохотное тельце слабо бьется о его ладонь, когда она не умела даже есть сама… С той минуты он взял на себя ответственность. Стал ее щитом, ее корнем, ее отцом.

Она — его дочь. Плоть от плоти его души, если не крови.

— Я… Я подвела тебя... я… я… — рыдания вырвались наружу, сломав ее.

Лена поджала ноги к груди, пытаясь спрятать искаженное гримасой боли лицо, вырываясь из его рук. Его дочь, всегда такая стойкая, его маленькая воительница… Сейчас она была сломлена. Его кулаки сжались так, что боль пронзила костяшки.

— Лена, — его голос стал тише, но тверже камня. — Ты — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни. Ты — моя дочь. Ты не можешь меня подвести. Потому что я всегда, всегда на твоей стороне. — он притянул ее к себе, прижав головой к широкой груди. Его большая рука легла на ее вздрагивающую спину, гладя медленными, успокаивающими движениями, как когда-то гладил испуганного медвежонка. — Я убью этого пса, — прорычал он в ее волосы, и в голосе не было метафоры, только холодная, животная ярость. — За то, что он сделал с тобой. Я разорву его.

Для Лены слова отца о поддержке значили больше всего на свете. Он любил ее. Он был рядом. Она не стала разочарованием, самым страшным своим кошмаром. Ее строгий, немногословный отец, ее идеал силы и стойкости, на которого она равнялась всю жизнь. Ради его одобрения она выбрала опасную профессию. Ту, с которой он начинал свой путь в человеческом мире.

Отец редко говорил о любви. Он показывал ее заботой — надежным плечом, теплым домом в глуши, уроками выживания, которые могли стоить ей синяков, но спасти жизнь. Он воспитал ее один. Она знала, что не была ему родной по крови. Знать-то знала, но чувствовала, что их связь крепче любых кровных уз. Он нашел ее грудным младенцем в коробке, брошенной на произвол судьбы. Ей и дня не было. Однажды она спросила, почему он не отнес ее в милицию, людям. Он тогда усмехнулся, его медвежьи глаза стали мягкими.

«Не смог, дочка. Понял — мы с тобой одной крови. Не нужные никому. Значит, должны держаться вместе».

И они держались. Он учил ее всему, что знал сам: читать следы, ставить капканы и снимать их с животных, если попался не тот зверь, стрелять, драться, лечить раны. Водил в школу в соседнюю деревню, сидел с ней ночами над учебниками, которые сам едва понимал, но старался. Появлялся на школьных праздниках, огромный и немного неуклюжий, но его присутствие было ее броней.

Он был ее молчаливой, незыблемой скалой, защищавшей от всего мира. В этой жизни для Лены существовало только его мнение. Она хотела быть лучше, сильнее, умнее. Доказать, что все, что он в нее вложил, не пропало зря, что она может достичь многого.

Но сейчас, прижавшись к его груди, слыша его сердцебиение, ровное, как стук лесного дятла, она вдруг поняла: ему было важно не это. Не звезды с неба. Не прыжки выше головы. Ему было важно, чтобы она была жива. Здорова. Счастлива. Чтобы с ней все было хорошо. Она была важна ему любая. Со всеми ее победами, ошибками, синяками и вот этими… предательскими слезами. Просто потому что она — его Лена. Его дочь.