Не твоя жертва

21 Обреченность

Слова шаманки повисли в предрассветном воздухе, тяжелые и неумолимые, как надгробный камень. Арман стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Холодный пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью дороги. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, а мир сужается до леденящего ужаса прозрения.

— Что... что значит "душу ее своей меткой"? — прозвучало хрипло, неестественно высоко, выдавая нервную дрожь, которую он тщетно пытался подавить.

Казалось, сама земля замерла, слушая этот разговор.

Старая Марфа повернула к нему свое морщинистое лицо. В ее глазах, казалось, отражались тени веков и знание, от которого стыла кровь.

— То и значит, Альфа, — прошептала она, и ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Ты видел, как разрослась ее метка? Как алый паук сплел свою сеть, переполз с загривка на шею, опутал ее хрупкую шею? Это не рост связи. Это твоя ярость, твоя неконтролируемая собственническая страсть, что выжигает ее изнутри. Твоя метка не оберегает — она душит. Как змея жертву.

Арман резко вдохнул, вспоминая причудливый, почти живой узор на бледной коже Лены. Он думал, это признак силы... Признак его силы над ней.

— Метка и должна расти! — выпалил он, цепляясь за обрывки знаний. — Чем больше метка, тем крепче связь! Ты сама мне говорила это, когда я был щенком!

Марфа медленно покачала головой. Горечь и жалость смешались в ее взгляде.

— Покажи мне свою метку, волчонок, — потребовала она вдруг, ее бледные, будто выцветшие на солнце глаза прищурились, впиваясь в него с пронзительной силой. — Или... у тебя ее нет?

Арман замер. Внутри все сжалось в ледяной ком. Он отвел взгляд, стиснув челюсти так, что кости хрустнули.

— На мне... нет метки, — выдавил он сквозь зубы.

Признание жгло, как раскаленный уголь. Он, Альфа, не помечен своей парой. Это был позор, о котором никто не смел говорить вслух.

Старуха закрыла глаза, будто от боли. Долгий, скорбный выдох вырвался из ее груди.

— Я так и думала, — прошептала она, и в ее голосе звучала тяжесть неизбежного. Она опустилась на ступеньку крыльца своей ветхой избушки, ее костлявые руки дрожали. — Скажи мне, Вожак... — начала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Как так вышло, что твою пару, носительницу твоих будущих щенков, вынуждены защищать сами же нерожденные детеныши? Ты, как вижу, жив, здоров, стоишь здесь. Неужто Черный Клан пал столь низко, что Альфа неспособен защитить свою самку, и это вынуждены делать ее еще не увидевшие свет щенки? Где же ты был, когда ей грозила опасность? От кого они ее прятали?

Ее старый, но острый взгляд метнулся в сторону особняка, где лежал Денис, потом вернулся к Арману, полный немого укора.

— Это наши дети!

Арман почувствовал, как гнев и стыд поднимаются комом в горле. Он понимал, что она давит на больное, выворачивает наружу его самые темные страхи и провалы. Но хуже всего было то, что она была права. Абсолютно права. Она лишь озвучивала ту правду, от которой он бежал.

— Я... — он сглотнул. — Я понимаю.

Он знал, что она не ведает всей истории. Не знает, как Лена получила его метку — в пылу неконтролируемой ярости его волка, в акте обладания. Не знает, как произошло зачатие — не в любви или даже страсти, а в животном порыве, о котором он потом сожалел и которым почти гордился одновременно. Осознание всей картины — его неконтролируемость, его последующее преследование, его сегодняшняя ярость, приведшая к кровотечению, — накатывало волной такого омерзительного самоотвращения, что его чуть не вырвало прямо здесь, на пороге. Он был чудовищем.

— Пока она по своей воле не пометит тебя, — голос Марфы вернул его в настоящее ледяной струей, — это еедети, — ее стеклянные глаза, лишенные обычного блеска, но полные невероятной проницательности, впились в его душу. — Человеческая женщина может подарить оборотню свою метку, свою печать связи, только в один, единственный период. В период беременности. Только тогда ее хрупкий человеческий организм, подчиняясь древней магии волчат внутри нее, становится... близок к нашему. Принимает нашу силу, чтобы выносить ее, — она сделала паузу, дав словам проникнуть в самое нутро. — Но как только она родит... если Волчий Бог дарует ей сил пережить это... ее дар угаснет. Она снова станет просто человеком. Хрупким, смертным. И метку свою подарить уже не сможет. Никогда. Связь оборвется окончательно.

— А следующая беременность? — вырвалось у Армана, он цеплялся за соломинку. Но тут же он понял всю глупость надежды. — Она... она не подпустит меня к себе теперь. Никогда. Не после... — он махнул рукой в сторону кабинета, где остался Денис, в сторону всего, что он натворил, — всего этого. Даже то, что я приказал спасти ее друга... это ничего не изменит. Она ненавидит меня.

Марфа взглянула на него с бездонной печалью.

— Она сильная духом, твоя пара. Сильнее многих волчиц, что я знала, — голос ее дрогнул. — Но я не уверена, что ее тело выдержит даже эти роды. Человеческие женщины... — она замолчала, собираясь с духом. — Восемь из десяти умирают, пытаясь дать жизнь нашим щенкам. Такова ли воля природы. Волки редко метят человеческих самок, их инстинкт чует слабость. А если и метят, то редко поддерживают связь, не питают щенков в утробе своей силой, своей волей. Вот они и мрут, бедняжки. Их тела разрываются изнутри силой, которую не могут сдержать.

— Но на ней стоит моя метка! — отчаяние зазвучало в голосе Армана. Он знал статистику, слышал страшные истории. Но до этого момента они были просто историями. Теперь это касалось его Лены. Его волчат. — Разве это не должно помочь? Разве моя сила не защищает ее?

Шаманка покачала головой, и в ее жесте была бесконечная усталость.

— Так-то оно так, Альфа. Твоя метка — источник силы. Но... — она пристально посмотрела на него, — то, что твои щенки уже сейчас, так рано, проявили свою силу, показали свой запах, пытаясь скрыть мать... это страшный знак. Он говорит о том, что в момент наивысшей опасности для нее тебя не было рядом. Или, — ее голос стал тише, страшнее, — ты сам был для нее той самой опасностью. Это... это худшее из возможного. Для нее. Для них.

Ледяная рука сжала сердце Армана. Он вспомнил свою ярость в кабинете, свой взгляд, полный ненависти, свой коготь, рванувший Дениса. Вспомнил, как Лена схватилась за живот, когда он САМ выдохнул ей в лицо дым сигарет с аконитом. ОН САМ чуть не убил своих щенков. Опасность была в нем. Его волчата защищали мать... от него самого.

— И... что мне делать? — голос его был шепотом потерянного ребенка.

Вся его мощь, его статус, его ярость испарились, оставив лишь ледяную пустоту и страх.

Марфа поднялась со ступеньки, опираясь на посох. Ее фигура в предрассветных сумерках казалась древним духом леса.

— Она должна довериться тебе, — произнесла она с неумолимой твердостью. — Довериться по-настоящему. До самой глубины своей израненной души. И по своей воле... пометить тебя. Отдать тебе свою печать. Только тогда связь станет двусторонней. Только тогда твоя сила потечет к ней и к щенкам не как удушающая петля, а как живительный поток. Возможно, — она подчеркнула слово, не обещая чуда, — тогда у нее будет шанс. Шанс выжить. Шанс родить их.

Довериться...

Слово обожгло Армана, как раскаленное железо. Как? Как после всего? После насилия? После похищения? После избиения ее друга у нее на глазах? После того, как он чуть не убил ее своим гневом? Он ее почти не знал! Они были чужими, связанными лишь дикой страстью его волка и невероятной силой его метки.

В душе, под грудой стыда, страха и самоотвращения, тлел крошечный, слабый огонек. Огонек надежды. Безумной, почти смешной надежды.

Лучше поздно, чем никогда? — пронеслось в голове банальностью, которая сейчас казалась единственным спасительным маяком.

Он должен попробовать. Он обязан попробовать. Ради нее. Ради них. Даже если шансов нет. Даже если это последнее, что он сделает в жизни. Он должен заслужить ее доверие. Или умереть, пытаясь.