Невеста для инквизитора

Глава 49

Клим смотрел прямо перед собой, сжимая руль и мысленно возвращаясь к своим воспоминаниям. Этому способствовала дорога и окружающие ее виноградные поля, такие мирные и благоухающие, что весь салон наполнился жарким ароматом зреющего урожая с примесью растущих вдоль шоссе лаванды и ромашки.

Он вздохнул и бросил быстрый взгляд на спящую девушку. Голова ее склонилась к левому плечу, и золотистые волосы стекали по ее плечам подобно медовой струе. Плед немного сполз, обнажив часть бедра и колена. Клим протянул руку, чтобы поправить его, но не удержался и провел ладонью по нежной коже. Сердце его мягко толкнулось от невысказанной нежности. Если именно это называется любовью, то оно того стоило — никогда прежде все в нем не отзывалось и не рвалось навстречу ни к одной женщине так, как к этой юной ведьме. И впервые само слово "ведьма" не вызывало в нем гадливости и ненависти. Все же судьба умела подшутить над теми, кто дает опрометчивые клятвы.

Его детство было омрачено не только произошедшими событиями в родовом поместье, но и тем, что ему пришлось покинуть его, чтобы уехать в закрытый пансион для таких же, как и он. Их было немного — мальчишек, обладающих способностью искать, повелевать и уничтожать ведьм. Разного возраста, из разной социальной среды, образованные и не очень, они должны были постигать науку истребления под руководством тех, кто чтил закон со всей свирепостью и фанатизмом, которые только мог испытывать человек.

Смесь обычного и потустороннего в воспитанниках пансиона являлась и даром, и наказанием. Они знали, что будут лишены признания обществом, его милости и радужных надежд. Их предназначение было связано, в первую очередь, со смертью, а смерть во все времена пугала и заставляла сторониться. Им не запрещалось дружить, но постоянно втолковывалось, что дружба, любовь и жалость не только излишни, но и пагубны в том деле, которому они посвящают свою жизнь. Что ж, почти так оно и получилось в итоге. На все эти чувства просто не хватало ни времени, ни сил. И, наверное, в какой-то степени, желания... Ведь страх за тех, кого любишь, порой в сто крат сильнее, чем за самого себя. А подвергать своих близких опасности никому не хотелось.

Инквизитор-одиночка, человек, отринувший обычную жизнь, — это был его выбор. Давая присягу в тринадцать лет, Климентий Парр не колебался и с того самого времени ни разу не усомнился в данном слове.

Рассказы об инквизиторах, павших жертвами ведьм, разумеется, передавались из уст в уста, но они доказывали лишь одно — ведьмы могут так много, что нужно постоянно совершенствоваться, чтобы не только не потерять хватки, но и быть на несколько шагов впереди. Им нельзя верить, а лучше, изначально подозревать в пагубных мыслях, — правило, ставшее негласным девизом профессии.

Инквизиторство — маховик правосудия, незримо и жестоко совершающий свою работу на благо общества.

И вот она — Верушка... Воплощение безбашенной юности, которой он оказался лишен по собственной же воле. Хрупкая, солнечная, искренняя и такая сладкая, что у него сжимается все внутри от желания раствориться в чувствах без остатка и наверстать все то, что, казалось, навсегда исчезло в темном сыром подземелье, когда он убил свою первую ведьму.

Лизбету...

...Подземелье с низким сводчатым потолком и густо заросшими паутиной выщербленными стенами казалось бесконечным из-за невозможности увидеть его границы. Затхлый воздух оседал в носоглотке горьковатым запахом сырой земли и... лилий.

Что это было — одно из ответвлений огромного подземного лабиринта, проходившего под самим домом, или специально вырытое для загадочных целей пространство, мальчик не знал. Одно было понятно — здесь он не был ни разу.

Страх, вероятно, должен был скрутить его по рукам и ногам, заставить бежать и звать на помощь, но Клим не испытывал и малой доли того ужаса, который был бы присущ любому, оказавшемуся на его месте. И даже любопытство — врожденный порок любого мальчишки его возраста, — сейчас не довлело над ним. Что-то иное вдруг охватило его тело, потекло по венам, наполняя неведомой доселе горячей жаждой.

Ему стало так жарко, будто воздух в подземелье накалился, как в каминной трубе. И этот гул — голос осиного роя, облюбовавшего себе странное место для существования, впитывалось его слухом, будто чужестранная песня, таинственный смысл которой он намеревался выяснить.

Мальчик развернул перед собою ладони, постепенно привыкая к темноте. Едва различимое свечение кожи смешивалось с подземным мраком, и казалось, что сам Клим парит в воздухе.

Гул приближался. Мальчик сделал шаг вперед, вглядываясь перед собой. С каждой секундой его глаза становились все зорче, словно за ними, в его же глазницах, притаилась до поры до времени еще одна пара.

К гулу примешивалось еще кое-что, определения которому он не находил. Но уже ощущал, что еще совсем немного, и он окажется на пороге величайшего открытия, способного перевернуть все его существование.

Он шел, то теряя, то вновь обретая вдали рваный свет свечи. Гипнотическое сияние удерживало его взгляд, и вот, сквозь усилившийся шум Клим стал разбирать отдельные слова. Недаром учитель Венсен вдалбливал в него латынь — некоторые звучали именно на "мертвом" языке. Как и то, что они означали.

"...morte a lei... Серафина... non dovrai vivere*"

Его с головы до ног обдало ледяной волной. Имя матери хлыстом резануло по ушам.

Он кинулся вперед, не разбирая дороги и не думая больше ни о чем, кроме как о том, чтобы заткнуть произносящий ужасные проклятия рот.

Он уже видел ее — склоненную над камнем, в центре которого горела свеча и были разложены непонятные вещи. Лизбета оказалась так увлечена, что не слышала того, как близко он подошел. Или же Клим несся так быстро, что почти не касался земли босыми ногами.

— Ты! Гадина! — закричал он, оказавшись в дрожащем световом круге, отбрасываемом свечой.

Горничная подняла голову, и вопль застыл в горле юного Парра, когда он увидел ее лицо. Это было лицо настоящей ведьмы — сморщенное, словно печеное яблоко. Ее глаза горели адским пламенем, готовым испепелить его на том же самом месте.

...Что произошло потом, Клим уже не помнил так ясно, как все, что было до того. Вспышка, черное облако, и невероятный, просто оглушающий рев крови в его голове, свалил его наземь. Но за мгновение до этого, он успел ухватиться сознанием за пылающую нить, которая возникла между ним и Лизбетой. Само прикосновение к ней буквально выкрутило его кости и жилы, но что-то заставляло его продолжать держать ее, несмотря на дикую боль, сравнимую с укусами тысяч и тысяч ос.

Он карабкался по этой нити, пытаясь встать, но его вновь и вновь откидывало назад. И когда казалось, что силы кончились, Клим собрал себя в один тугой комок и ударил по той, что была на другом конце нити...

— Клим! — закричала Верушка и дернулась вперед, выставив перед собой руки. Ремень безопасности натянулся на ее груди, вырвав из груди хриплый стон.

— Тихо... тихо... я здесь, — Клим отстегнул ремень и прижал ее к себе, насколько позволяла возможность. Его ладони скользили по ее плечам и затылку, лаская и успокаивая, как ребенка.

— Клим, я видела... боже... - всхлипнула Верушка.

Он ощутил, как горячие капли стекают по его шее.

— Успокойся, милая... все хорошо... все в прошлом...

Она кивнула и затихла, все еще вздрагивая от пережитого потрясения. Затем, глубоко вздохнув, вытерла глаза и шмыгнула носом.

— Спасибо, что позволил увидеть все своими глазами...

— Я бы не смог тебе рассказать так, как это было на самом деле. Прости... Я напугал тебя.

— Клим, — Верушка не торопилась покинуть его объятья, поэтому он лишь крепче прижал ее к себе. — Рядом с тобой я ничего не боюсь... Просто ты был еще так мал... совсем мальчик...

— Я давно вырос.

Через его плечо Верушка наконец увидела, что автомобиль стоит напротив высоких чугунных витых ворот. Мотор оказался выключен, и сколько времени они здесь находились, было совершенно непонятно. За воротами виднелась широкая дорога, именно она, судя по всему, вела к родовому поместью.

Верушка съежилась, согретая крепкими руками Главного Инквизитора, и могла бы просидеть так сколько угодно времени. Ей не хотелось никуда уходить, и страшно было даже представить, что этого могло бы не быть.

— Твою маму зовут Серафина... Она ведь...

— Она жива, — поспешил успокоить ее Клим. — Но с той ночи не ходит и не разговаривает. Врачи говорят, что ее укусила оса, и яд поразил нервную систему. Мой отец ухаживает за ней. И Талли.

— Твой отец, — повторила Верушка и нахмурилась. — А...

— Я давно не был дома. Все время работа, работа... Но за нее хорошо платят, так что, мои близкие ни в чем не нуждаются.

— Я хочу все увидеть и узнать про тебя, Клим. Мне это очень нужно...

Его губы дрогнули в улыбке. Верушка встала на колени и, обхватив его лицо, вгляделась в него.

— Я согласна стать твоей, Клим. Невестой, женой, другом... кем хочешь!

— Оставайся собой, Верушка, потому что именно такой я тебя и...

Ворота стали разъезжаться в стороны, а это значило, что их прибытие не осталось незамеченным...

morte a lei* — смерть ей (латинск. яз.)

non dovrai vivere* — тебе не жить (латинск. яз.)