Незабудки для бывшего. Настоящая семья

Глава 16

Михаил

— Вы помните свое имя?

— Миша, — произношу на автопилоте, с трудом разлепляя глаза. — Михаил, — повторяю и осекаюсь, потому что дальше в моей голове — чистый лист, будто чернила кончились.

Медленно моргаю, пытаясь восстановить зрение. Надо мной плывет потолочная лампа, к больничной койке склонился мужчина в белом халате, за ним — двое в форме. Фокусируюсь на лицах — не узнаю. Над ухом пищат приборы, к которым я подключен, как безнадежный больной, и от этого писка стреляет в висках.

Быстро устав от яркого света, я прикрываю глаза. Сглатываю вязкую слюну, едва шевелю пересохшими губами.

— Где я?

— В военном госпитале, — эхом раздается ответ врача.

— Что случилось?

— На крейсере, где вы служили, произошел пожар, — чеканит уже другой голос, тоже незнакомый, но по-армейски четкий. — Можете сказать, что послужило причиной? Кто допустил ошибку? — Я отрицательно качаю головой, и он монотонно продолжает: — В штормовых условиях судно потеряло остойчивость и затонуло, экипаж эвакуировать не удалось. Вам повезло — в открытом море вас обнаружили рыбаки и доставили на берег.

Крейсер.… Пожар…

Я военнослужащий? Похоже на правду.

Пытаюсь вспомнить что-то ещё, но голова раскалывается. В сознании мелькают разрозненные образы, мозг закипает, тело горит в огне. Хочу послать всех на хрен, встать и уйти из палаты, но мне даже двигаться тяжело. Я, будто парализованный, прикован к койке.

Перед глазами танцуют языки пламени, и я отключаюсь.

Когда прихожу в себя, допрос продолжается.

— На вас был жетон с личным номером Михаила Панкратова. Это вы?

— Я.… не знаю, — заторможено отвечаю.

Панкратов… Не уверен, что это я. Но как ни напрягаю сломанные извилины, не могу назвать своей фамилии.

Значит, всё-таки Михаил Панкратов?

Мужик в халате осматривает меня, проверяет приборы, люди в форме продолжают задавать вопросы и что-то записывать. Меня штормит, вырубает время от времени. Все как в тумане.

В какой-то момент меня оставляют в покое. Как по щелчку пальцев кого-то влиятельного. Но мне плевать. На анализ нет сил. Голова болит без передышки. Я не помню, кто я. И начинаю жалеть, что меня нашли.

Тот, кто жил раньше в этом теле, остался там, в море. Погиб вместе с крейсером. В моем распоряжении лишь его бесполезная оболочка. Пустая, без прошлого.

— Миша? — доносится женский шепот, и в палату вплывает незнакомка.

Она отодвигает стул, садится на край моей койки, берет меня за руку. Я инстинктивно отдергиваю ладонь. Кажется, мне не нравится, когда кто-то нарушает мои личные границы.

— Ты ещё кто такая? — хмуро бросаю, ожидая очередного допроса. Раздражает, что со мной обращаются, как с преступником, а я ни чёрта не помню.

— Здравствуйте, Михаил, меня зовут Альбина, — сдержанно улыбается она, пересаживается на стул и важно раскрывает мою историю болезни. — С этого дня я ваш врач. Не переживайте, всё самое страшное позади. Ваша задача — выздоравливать, и я вам в этом помогу.

* * * * *

После травмы я долгие годы жил под чужой фамилией чёрт-те где на севере страны, пока меня не нашел брат. Совсем недавно он вернул «оболочку» домой, и теперь я учусь жить заново. Я потерял себя из-за долбаного жетона, который принадлежал другому человеку. Моя семья считала меня пропавшим без вести. Меня похоронили и оплакивали. Может, и правильно.

Прежний Я действительно пропал и умер. Вернулся кто-то другой, ходячий труп.

Сегодня две бойкие девчушки, похожие на мать, оживили меня. И в то же время разблокировали неприятные воспоминания. Захотелось забрать проклятые жетоны из их крохотных ручек и выбросить в бассейн. Избавиться от них раз и навсегда, будто это источник всех бед.

«Где ваш папа? — Потеря-а-а-ался» — крутится на повторе жалобное признание близняшек, а в сознании всплывают их грустные, наполненные слезами глаза-незабудки.

В тот момент хотелось обнять их, как родных. Я с трудом сдержался, чтобы не показаться полоумным маньяком, не испугать малышек и их внезапно появившуюся мамочку.

Я для них никто.

У меня не оставалось на берегу ни жены, ни детей, иначе мои родственники были бы в курсе. По документам, которые удалось восстановить спустя столько лет, я холостой и одинокий. Никаких пометок, но…

Почему тогда сердце так потянулось к чужим дочкам, как если бы они были моими?

Очередной бред! Я не их отец. Просто мой больной разум снова играет со мной в жестокие игры. Я наплевал на лечение, разуверившись в психиатрах, и вот результат.

С каждым днем моё самочувствие ухудшается. Я теряю контроль над собственным сознанием, хотя тщательно скрываю это. Не дай бог, опека что-то заподозрит. Если меня признают психически нездоровым, тогда я могу лишиться последнего, что у меня есть, — родного сына. Цепкий страх не отпускает меня, поэтому я форсирую свадьбу. Альбина поможет мне, как помогала все эти семь лет. Я просто хочу казаться адекватным и строить иллюзию нормальной жизни.

— Миша, что с тобой произошло? — шелестит за спиной нежный голос из снов.

Не оборачиваюсь. Я заранее знаю, кто стоит позади.

Я чувствую её. И этого хватает, чтобы сердце забилось чаще. Если посмотрю ей в глаза — точно сорвусь.

Отставить, Демин! Держи себя в гребаных руках! Не будь психом!

«Настенька», — ласково проносится в мыслях, будто я сам это говорю.

Яростно терзаю мокрую футболку руками, выжимаю из нее воду на пол. Капли барабанят о паркет, а я вдруг понимаю, что в этот момент Настя лицезрит мои уродливые шрамы, которые я получил на корабле. Не помню, как именно, да и уже неважно. Они — часть меня. Другим я себя и не знаю…

Обычно мне плевать, как меня воспринимают окружающие, но когда дело касается хрупкой блондинки с небесно-чистыми, как у ангела, глазами, то не хочется ее пугать и отталкивать. Жалею, что она увидела меня таким уязвимым.

— Пожар. На корабле, — зачем-то признаюсь, хотя это лишнее. С Настей хочется быть искренним. — Это было давно.

Я умолкаю и напрягаюсь всем телом, когда ощущаю легкие прикосновения к спине. Теплые пальчики порхают по моим шрамам, оставляя поверх них новые ожоги.

Что ты делаешь, Настя? Что ты делаешь… С огнём играешь.

— Когда? Как?

Нежный голос надрывается. Она плачет?

Прикосновение становятся смелее и…. невыносимее. Меня обдает языками пламени, пробирает до костей. К груди будто приложили дефибриллятор и шарахнули на полной мощности.

Со стороны Насти это элементарная жалость, а с моей… Хрен знает что! Помешательство!

— Ничего страшного, Настя, — произношу из последних сил, по-прежнему запрещая себе смотреть на девушку из снов, которую целовал прошлой ночью. И сейчас хочу повторить это наяву. — Прости, если испугал или шокировал. Понимаю, тебе неприятно, но…

Барьеры рушатся, выпуская моих самых темных демонов, когда обжигающе горячая женская ладонь ведет вверх по спине, трогает меня без намека на брезгливость, гладит ласково. Затягивает рубцы на душе.

Я больше не в силах сдерживать своё сумасшествие. Мне нужна она. Сегодня, завтра, всегда.

Демоны кружатся вокруг нас в безумном танце. Толкают в пропасть.

«Настенька», — звучит снова. Моим голосом. С нотками собственника. Так, словно она всегда была моей.

Всё-таки срываюсь. И беру то, что по праву принадлежит мне.

«Моя личность. Моя жизнь. Всё теперь твоё. Береги».

Короткие вспышки бьют по мозгам. Безжалостно, сильно, метко. Каждый удар отправляет в нокаут. Подсознание отправляется в свободное плавание, и я послушно иду по течению, принимая всё, что оно мне показывает.

Смущенная, раскрасневшаяся Настя в ворохе смятых простыней. Капельки слёз на алых щеках, дрожащие соленые губы. Мои жетоны на её обнаженной груди, как метка, что эта женщина моя. Рваное, цветочное дыхание, которое я ловлю губами.

«Мишенька», — зовёт она меня одновременно в двух реальностях, что слились воедино. И я откликаюсь.

Целую её жадно и отчаянно. Пробую на вкус, который кажется мне знакомым, вторгаюсь в сладкий рот, исследую языком каждый его уголок. Обезумев, толкаюсь неистово, на грани пошлости.

Делаю шаг прямо в пропасть. Впечатываю Настю в шкафчик, прижимаю её всем телом, чтобы не сбежала, а она не сопротивляется. Смягчается в моих руках, отвечает на поцелуй, впускает меня глубже.

Напрасно.… Я больше себя не контролирую. Она, кажется, тоже.

Настя трепетно обнимает меня, заводя руки мне за спину. Я ласкаю ее грубыми ладонями через тонкую ткань платья, что облегает плавные изгибы, как вторая кожа. Держусь из последних сил, чтобы не сорвать его.

Хочу её, и это желание плавит мозг. Никакие установки не работают. Принципы идут на хрен, следом за ними летят триггеры и психологические барьеры.

Всё теряет смысл, кроме ласковых женских пальцев на моих шрамах. Я не хочу отталкивать Настю, запрещать ей трогать меня. Наоборот, эти нежные прикосновения кажутся мне правильными и уместными. Ведь она своя. Родная. Ей можно все.

Я принадлежу ей, как она мне.

Семь лет мне никто не нужен был, будто стоял какой-то блок после травмы. Долгая реабилитация, сильные боли, мучительные попытки вспомнить, кто я, а после череды неудач — заново найти себя. Годы ушли на то, чтобы просто научиться существовать в этом незнакомом для меня мире. Не жить, нет. Я был дикарем, ненавидел людей, завидовал чужим семьям, счастливым и дружным. На баб не смотрел — было противно. Никому не позволял трогать себя, отвергал психологически, будто ожоги навсегда остались свежими и любое касание приносило боль. До недавнего времени я сам был похож на пульсирующий нарыв, и чувствовал себя соответствующе. Энергию я направлял в спорт, напряжение сбрасывал в зале.

Сейчас во мне впервые просыпается мужик, реагирует на желанную женщину, требует взять её себе. Все чувства обостряются. Я не животное, но когда с пухлых губ срывается приглушенный стон, меня уносит.

— Ответь, — приглушенно мычит Настя мне рот. — Вдруг что-то важное.

Указывает на телефон, который трезвонит на лавке, пытается образумить меня, но мой внутренний зверь сорвался с цепи.

— Перезвоню, — бросаю, даже не взглянув на дисплей.

В моей голове — свое кино, и я хочу досмотреть его до конца.

«Я клянусь, что выйду за тебя и буду верной до конца дней»…

Я перехватываю Настину правую руку, сплетаю наши пальцы. Кожу царапает обручальное кольцо на безымянном. Сжимаю хрупкую ладонь крепче, до одури, рискуя сломать. Вбиваю податливое тело в металлическую дверцу, так что петли скрипят.

Воспламеняюсь от злости и ревности. Какого хрена не дождалась?

Поклялась и солгала. Не сохранила верность! С кем она? Чья теперь жена?

Целую жестче. Глубже. По-хозяйски.

Все равно моя! Заберу….

— Отставить, Демин! — неожиданно вскрикивает Настя. Ее приказ как пощечина. Отрезвляет и возвращает в реальность. — Руки прочь от меня! — слабо толкает в грудь, той самой рукой с кольцом, и я отшатываюсь, как от разряда тока.

Пленка рвется. Фильм зависает на стоп-кадре.

Громыхает входная дверь, доносятся чьи-то спешные шаги. Мы больше не одни в грязной раздевалке.

Прихожу в себя. Что я творю!

На красивом Настином лице четко читается отвращение. Дрожащая ладонь прижата к губам, истерзанным мной. В глазах застыла обида.

Она растеряна, испугана, и в этом я виноват. Психопат! Набросился на нее, как маньяк.

Тонкий всхлип как удар гонга.

Настя в панике сбегает от меня, и я понимаю, что никогда больше ее не увижу. Не прикоснусь к ней. Не поцелую. О большем и мечтать не стоит.

Потому что я обознался. Эта женщина не моя, как бы я ни хотел ее присвоить.

— Лучше бы ты не возвращался, предатель, — шипит то ли она, то ли её двойник из снов.

Что это значит?

Все смешалось. Я ни хрена не соображаю.

Мыслями уношусь на семь лет назад. В день, когда вернулся с того света и очнулся в госпитале.

И соглашаюсь. Лучше бы не возвращался.

— Лучше бы.…

Потому что это не жизнь, а хрень собачья.

В висках стучит и дергает, сердце разрывает грудную клетку. Бью в это место кулаком, чтобы утихомирить его. Легче не становится даже после ледяного душа.

Обострение наступает, когда не нахожу ладанки на шее. Наверное, сорвал ее вместе с футболкой.

Я не верю ни в Бога, ни в чёрта. Разве что в морского дьявола. Но почему-то ношусь по раздевалке, как религиозный фанатик. Ищу покровителя Николая, будто от него жизнь моя зависит.

Провожу рукой под лавкой, нащупываю ладанку, а следом вытаскиваю и чужие жетоны, которые, видимо, уронила Настя, когда я ее схватил.

Сжав их в руке, я хватаю телефон. Вызывает «Аля. Дом», и я не могу не ответить. Это теперь моя семья. Суррогатная, но.… другой нет.

— Миша, у сыночка температура поднялась, — взволнованно тараторит Альбина в трубку, соревнуясь по громкости с душераздирающим детским плачем, от которого щемит сердце. — Что делать?

— Жаропонижающее в шкафчике на кухне. И педиатра вызывай. Сама же врач, Аля! — прикрикиваю на нее. Совладав с эмоциями, добавляю сдержаннее: — Я скоро приеду.

Вот такая моя реальность. Сын. Фиктивная жена.

Я нужен им.

Спрятав жетоны и ладанку в спортивную сумку, я спешу домой. В семью, где меня ждут.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Всё правильно, но.… на губах по-прежнему вкус Настиного поцелуя, а меня не покидает ощущение, что я живу чужой жизнью.