Незабудки для бывшего. Настоящая семья

Глава 30

Михаил

— Настя, — вырывается из горла сдавленный хрип, и тут же в легкие проникает обжигающий воздух.

Внутри все горит, в глаза будто жгучего перца насыпали. Вокруг — сплошная завеса дыма.

Я снова на крейсере. Языки пламени облизывают корпус, тянутся ко мне. В машинном отделении ад — и он стремительно распространяется по всему судну. Сигнал тревоги оглушает. Удары колокола как приговор — сегодня он звонит по всей команде.

Каждую ночь я снова и снова пытаюсь спасти корабль, заточенный в петле времени. Но каждый раз мне что-то мешает. Это замкнутый круг, из которого нет выхода. Бесконечный кошмар. Мое персональное чистилище.

— Я не справился, Настенька.

Вспышка. Кислород сгорает.

Я задыхаюсь.

Меня откидывает ударной волной назад — спиной на раскаленный металл. Сползаю по стенке.

Обожженный, но живой. Пока что. Будто ангел-хранитель за шкирку держит меня в этом мире.

— Я не вернусь.

— Ты должен. Ты поклялся.

Наклоняюсь к лежащему навзничь телу. Интуитивно понимаю, что это член экипажа. Ещё дышит, просит о чем-то. Не вижу его лица во мгле, не слышу голоса, не различаю слов. Всё это стёрто из памяти наждачной бумагой.

В моей судорожно сжатой ладони — жетоны. Надеваю их себе на шею. Так надо.

Я обещал. Но забыл, что именно…

— Миша, — пробивается в сознание сквозь вакуум. — Мишенька.

Спасительный женский образ всплывает перед глазами, освещая все вокруг.

Жар отступает, дыхание выравнивается, свежий воздух наполняет легкие. Дышу полной грудью.

Дышу.… ей.

С недавних пор у морского ангела, что преследует меня во снах, появилось имя.

— Настя, — шепчу в полудреме. — Настенька.

Она улыбается, протягивает мне руку — и я касаюсь ее теплых пальцев. Разряд тока пронзает весь организм, заводит сердце, как удар дефибриллятора.

Я всё-таки выжил… благодаря ей.

Она выводит меня на свет, трепетно обнимает, исцеляет поцелуями раны.

— Незабудка, — с болью извлекаю из пыльных чертогов разума.

Мы с ней в старом доме. Наедине. В смятой постели.

За окнами — метель, в камине потрескивают дрова, в соседней комнате скулит щенок.

На душе уютно, мирно, легко. Словно я наконец дома. А дом — там, где она.

Настя горячая, ласковая, податливая. Нежно гладит меня по голове, будто успокаивает. Пахнет мандаринами и цветами. Такая настоящая, что кончики пальцев покалывает от желания дотронуться.

И я сдаюсь. Срываю с нее простыню, подминаю под себя хрупкое обнаженное тело. Съедаю рваный вздох, целую ее неистово, выпивая до дна, жадно блуждаю ладонями по бархатной коже.

— Миша, — зовет громче и четче, а у меня крышу сносит.

Моя женщина. Со мной. Спустя столько лет.

Перехватываю ее руки, чтобы не отталкивала. Заглушаю испуганный стон поцелуем. Подавляю слабое сопротивление.

Она такая вкусная. Такая желанная. Долгожданная. Нет сил остановиться.

Однажды я уже любил ее во сне, но не испытывал и сотой доли того, что чувствую сейчас. Ощущения настолько реалистичные, что я напрягаюсь.

— Миш-ш-ш-ш, — тихонько шелестит над ухом, и я замираю, прижавшись губами к жилке на тонкой шее.

По изуродованной шрамами спине невесомо порхают женские пальчики. Каждое прикосновение отзывается электрическим импульсом в груди. Нежные ладони плавно гладят меня, будто усмиряют бешеного зверя.

Все такое…. настоящее. Я не хочу открывать глаза, потому что не прощу себе, если…

— Настя?

Я приподнимаюсь на локтях, всматриваюсь в растерянное, покрасневшее лицо, ловлю лихорадочное дыхание на губах. И я готов взвыть от дикого отчаяния.

Она и правда подо мной, в моих объятиях. Благо, одета, но… халат распахнут, под ним — шелковые шортики и майка. Одна лямка оторвана, и ткань слегка открывает верх нервно вздымающейся груди. На светлой коже розовый след от засоса.

Моя Настенька. Маленькая, как фарфоровая куколка, которую я только что чуть не сломал в бреду.

— Я же просил не заходить, — выдыхаю сокрушенно.

Ненавижу себя в этот момент.

Рвано всхлипнув, Настя обхватывает мои щеки ладонями, проводит пальцами по скулам, стирает капельки пота с висков. Я виновато опускаю голову, она целует меня в лоб, а сама дрожит вся. И её дрожь передается мне.

— Мам? Звала? — детские голоса окончательно выводят меня из сна, причем резко, как ушат ледяной воды. — А что вы тут делаете?

— Боже, девочки, — сипло выдыхает Настя, уткнувшись носом мне в плечо.

Зарывается в мои объятия, прячется и в момент, когда я обреченно ожидаю ее слез, она начинает смеяться. Открыто, безмятежно, расслабленно. Дышит часто и жарко, трется об меня щекой, импульсивно продолжает поглаживать по спине.

— Мама случайно упала, — с улыбкой объясняет она детям. — А папа.… поймал, — смотрит на меня с безграничной нежностью, которой я не достоин. — Папа никогда не обидит маму.

В комнату с любопытством заглядываюсь наши дочки. Мнутся на пороге, но не решаются войти без маминого разрешения. Услышав ее смех, тоже тихонько хихикают, хоть и не понимают, что происходит.

— Доброе утро, — лопочут они хором.

Уютная, теплая семейная атмосфера контрастирует с кромешным адом, в котором я жил все последние годы. Я будто просыпаюсь после затяжного кошмара. Выхожу из долгой заморозки и пытаюсь вклиниться в новую реальность. Но я чувствую себя инородным элементом.

Я застрял на пограничье. Назад во тьму не хочется, а свет в конце тоннеля я пока ещё не заслужил.

Стою на перепутье.

Чистилище.

— Доб-ро-е ут-ро, — чуть ли не по слогам произносит Настя. — Миша! Ответь им, — настойчиво приказывает.

— Доброе, — послушно бубню, перекатываясь на бок, чтобы дать ей больше свободы.

— О-о-ох, командир, — звучит с укором.

Настя осторожно выбирается из моих рук, плотно запахивает халат, подрагивающими пальцами завязывая пояс на талии. Обнять бы ее, но после случившегося я даже дотронуться боюсь. Сажусь рядом на край постели, спустив ноги на пол и понурив плечи.

— Незабудки, подойдите ближе. — Она протягивает руки к девочкам, и те радостно топают к нам. — Пора рассказать вам кое-что важное.

— Секретик? — восхищенно хлопает в ладоши Полина. Глаза-незабудки горят, на лице играет наивная улыбка, щеки краснеют от предвкушения. Передо мной маленькая копия Насти.

— Государственная тайна? — важно чеканит Арина. Хмурит брови, поглядывая на меня исподлобья. И в кого она такая деловая?

— Лучше, — загадочно протягивает Настя, покосившись на меня, и аккуратно берет обеих дочек за руки. — Мы нашли нашего настоящего папу.

— Правда? Где? — одновременно выкрикивают близняшки, оглушая меня звонкими голосами.

Стремительное развитие событий вгоняет меня в состояние ступора. В мозгу пульсирует страх, что собственные дети не примут меня. Что я не смогу стать для них хорошим отцом, о котором они мечтали всю жизнь. Часть меня всё ещё горит в пожаре. Именно та, которая делает меня неуправляемым по ночам. Из-за которой я способен навредить родным, любимым людям.

— Кхм, Настя, ты уверена?

— Как никогда. Доверься мне, Миш, — она посылает мне сияющую улыбку, которая способна исцелить любой недуг. — Итак, Арина Михайловна и Полина Михайловна, знакомьтесь. Ваш отец — Михаил Демин, в прошлом офицер военно-морского флота.

— Капитан? — переспрашивает старшенькая. Младшая растерянно молчит.

— Так точно, капитан, — смеётся Настя, отзеркалив мои слова и тон. — Тот самый, о ком я вам рассказывала и чьи жетоны остались у вас.

Две пары чистых, васильковых глаз устремляются на меня, буравят заинтересованно и пристально.

Короткая пауза кажется вечностью.

Наверное, моя очередь сказать им что-нибудь доброе и светлое, но все нужные слова вылетают из головы. Малышки пытаются переварить полученную информацию, а я жду их вердикта, как приговора суда. Мы растерянно молчим, Настя не вмешивается — дает нам время насмотреться друг на друга.

— Ты вернулся с моря? — вкрадчиво уточняет Ариша. Коротко киваю в ответ. — Почему так поздно? Ты долго плавал? Может, не хотел нас видеть?

— Хотел, — спорю пылко. — Очень хотел.

— Почему не узнал нас в бассейне? — обижается Поля. — Мы же говорили, что папу ищем!

— Они достаточно взрослые, Миш, чтобы услышать правду, — поддерживает меня Настя, — Сестра постоянно напоминает мне о том, что с ними нужно разговаривать на равных. Попробуй и ты.…

— Что ж, Незабудки, — обращаюсь к ним так же, как Настя, и улыбка трогает губы. Говорить легче, будто мы становимся одной семьей, преодолев невидимый барьер. — Со мной случилась беда на корабле, и я все забыл.

— Головой ударился? — простодушно выдают дочки и синхронно тянут ручки, чтобы погладить меня по макушке.

— Можно сказать и так, — нервно усмехаюсь, наклоняясь к ним. — Я не помнил ни вас, ни маму.

Рассказываю что-то ещё, искренне и от души, как на исповеди, прошу у них прощения, а сам впитываю каждую деталь нашей беседы, записывая на подкорку.

Не дай бог забыть их снова! Не дай бог потерять!

— Бедный папочка! — восклицают они с жалостью и бросаются мне на шею.

Плотину прорывает, и все чувства, что были под замком, выплескиваются наружу. Я обнимаю родных дочек от любимой женщины, целую их в белокурые макушки, вдыхаю ни с чем не сравнимый детский аромат. Они пахнут конфетами и…. счастьем.

— Фу-у-у, пап, какой ты мокрый, — визжат близняшки, когда я прижимаю их к себе, а меня кроет от их ласкового: «пап». Признали. — Мам, искупай его! Мы с чистеньким лучше будем обниматься.

Они морщат носики, хлопают ладошками по моему липкому от пота торсу, прыскают от смеха. Нехотя отпускаю их, напоследок потрепав по волосам.

— Как прикажете, командирши, — улыбается Настя, смахивая слёзы с алых щек. Только сейчас замечаю, что она плакала все это время, пока наблюдала за нами. — Но сначала вам надо умыться и почистить зубы. Иначе в сад опоздаем.

— Давай прогуляем? Ну, ма-ам! — упрашивает Поля, сложив ладошки перед собой в умоляющем жесте. Маленький ангелочек.

— Пап? — требовательно окликает меня Ариша, чтобы я повлиял на мать. Подает мне тайные знаки, и я осознаю, что не в силах отказать.

Я повержен этими голубоглазками. Когда дочки начнут вить из меня веревки, то все, что я смогу сделать, — это научить их вязать морские узлы, чтобы было крепче.

— Можно и прогулять, — заявляю неожиданно для самого себя. — Настенька, ты как смотришь на то, чтобы провести этот день вместе? Всей семьей?

— Мне нравится твое предложение, — всхлипнув, она невесомо чмокает меня в щеку.

— Ур-р-ра! — кричат близняшки так громко, что мы с Настей зажмуриваемся.

На их визги реагирует Рыжик, с грозным лаем забегает в комнату — и, оценив обстановку, послушно садится рядом со мной, виляя хвостом. Тычется мокрым носом мне в руку, чтобы я почесал его за ухом. Удивительно, но он тоже меня принял.

Дочки пулями летят в ванную, перегоняя и толкая друг друга. Рыжик срывается с места, мчится следом за маленькими хозяйками. Топот детских ног, заливистый смех, радостные вопли, лай собаки — все это создает особую домашнюю атмосферу, которая расслабляет меня и помогает отпустить плохое.

На время я становлюсь нормальным человеком, пока опять не наступит ночь.

— Так, а ты после душа дуй за Мишаней, — неожиданно командует Настя. — Познакомим наших детей. Надеюсь, они подружатся.

— Наших, — перекатываю на языке это приятное слово. Однако оно отдает горечью, потому что я ещё не все вопросы решил со своей суррогатной жизнью. — Да, но прежде…. надо заехать в квартиру.

— К ней? — хмурится Настя, и на дне ее зрачков искрится ревность. Имя специально не произносит. Злится.

Глупая. Я даже в беспамятстве бредил только ей. Прикипел намертво к своей единственной женщине.

Я обхватываю ее щеки ладонями, осторожно касаюсь приоткрытых губ своими, но так и зависаю, не рискуя поцеловать. После кошмарного пробуждения всё ещё боюсь сделать что-то не так и снова испугать Настю.

— Она должна была уехать, но мне необходимо убедиться в этом, — нашептываю, смотря ей в глаза. Хочу, чтобы верила мне и все правильно поняла. — Я не хочу впутывать вас с девочками в свои проблемы.

Настя закусывает губу, изучает меня, будто сканирует детектором лжи, а потом, вздохнув, роняет голову мне на плечо.

— Я доверяю тебе и не стану останавливать, только помни, Мишенька, что мы семья, а значит, и проблемы у нас общие. Подумай об этом.

Она отчитывает меня строгим тоном — и тут же обнимает, как непутевого мужа, сбившегося с пути. Льнет ко мне всем телом, пропитываясь моим запахом, покрывает поцелуями взмокшую грудь, водит пальцами по отвердевшим мышцам, рисует невидимые узоры на коже.

Я тянусь к ней, как корабль к маяку. Ловлю соленые губы, целую.

Одна семья….

Звучит как что-то нереальное. Оазис в пустыне. Обитаемый остров посреди океана.

Моя семья. Настоящая.

После завтрака я уезжаю, как и предупреждал. Без энтузиазма направляюсь по адресу, где мы жили с Альбиной. По дороге звоню Герману, выслушиваю трехэтажный мат, терпеливо жду, пока он закончит и выдохнет, чтобы сказать ему всего несколько слов:

— Я был с Настей, все хорошо. Заберу Мишаню — и снова вернусь к ней. Домой.

Улыбнувшись, я отключаю телефон, пресекая очередную порцию отборных ругательств, на этот раз одобрительных и воодушевленных. Брат у меня любит крепкое словцо, особенно когда сильно переживает.

Но у меня все хорошо. Впервые за много лет… Я чувствую себя по-настоящему дома, будто прибился наконец к своему берегу.

Порт временной прописки, которым была моя квартира, встречает меня гробовой тишиной. В комнатах пусто, из шкафов вывернуты все вещи, в воздухе витает едва уловимый запах женских духов. На тумбочке у зеркала сиротливо лежит записка с одним коротким словом: «Прощай!»

Альбина уехала. Как я и приказал. Она никогда не смела ослушаться меня.

Сминаю листок в ладони. Что-то неприятно скребется внутри.

— Данила, извини, что снова тревожу, — звоню другу. — Тебе удалось пробить Альбину?

— На первый взгляд, все чисто. Училась, работала, потом в ее жизни случился ты, — отчитывается Богатырев, но в его хриплом голосе сквозит сомнение. — Это если смотреть то, что на поверхности…

— А если копнуть глубже?

— Звучит как вызов, — усмехается он с азартом. — И я его принимаю.

— Заодно проверь проверь ее брата и… — запинаюсь, прокручивая в голове слова Насти. — И докторшу, с которой я был знаком до пожара. К сожалению, я не помню её фамилии. Вообще ничего.

— Будет исполнено, командир, — рявкает он довольно. — Чёрт бы тебя побрал, всё ещё не верю, что ты вернулся! Причем такой же суровый и твердый, как таран.

Я невольно ловлю свое отражение в зеркале.

На меня смотрит новый Михаил Демин, который изменился до неузнаваемости всего за одну ночь, проведенную с семьей.

Я вернулся. Мне есть, ради кого жить дальше. Жалкое существование наконец-то обретает смысл, пустая оболочка наполняется целями и мечтами.

И теперь не поздоровится всем, кто препятствовал моему возвращению.

Без амнистии.