Обреченные души

Радость

Воспоминание раскрылось, как цветок, распускающийся весной — взрывоопасно в своей внезапной красоте, цвета насытили мой мысленный взор так, что я почти почувствовала тепло того давнего солнца на своей коже.

Я была уже не в камере, а стояла на гравийной дорожке, петляющей по королевским садам Варета; мои восьмилетние ноги нервно переступали в туфельках, которые жали пальцы. Воздух пах розами и свежескошенной травой — так непохоже на сырость моей тюрьмы, что на мгновение у меня закружилась голова от этого сенсорного изобилия, хотя я знала, что оно нереально. Драгоценное воспоминание, которое я сохранила, как насекомое в янтаре, — идеальное и неизменное.

Сады всегда были моим убежищем, единственным местом во дворце, где я могла спрятаться от косых взглядов и приглушенного шепота, преследовавших меня по коридорам. Здесь цветам было все равно, кем была моя мать или почему мои глаза отливали серебром при определенном освещении. Здесь я могла притвориться, что нахожусь на своем месте.

Я погрузилась глубже в воспоминание, отдаваясь его притяжению. Гравий хрустел под ногами — звук настолько отчетливый и осязаемый, что он заякорил меня в этом моменте из прошлого.

Тот конкретный день выдался ясным и светлым, небо было невозможного синего цвета, которое, казалось, насмехалось над серыми каменными стенами дворца. Я сбежала от своих наставников, ускользнув во время смены уроков, когда никто толком не помнил, чьей обязанностью я являюсь. Это случалось часто — эти небольшие пробелы в надзоре, — словно сам дворец вступал в сговор, чтобы забыть обо мне. Обычно я приветствовала эти моменты свободы, но они приходили со своей собственной специфической болью, напоминанием о том, что мое отсутствие оставалось незамеченным, не оплакиваемым.

Королевские сады были разделены на секции, каждая из которых была замысловатее предыдущей. Ближе всего ко дворцу располагались регулярные сады с их геометрическими узорами и тщательно подстриженными живыми изгородями — физическое воплощение придворной жизни с ее жесткими структурами и границами. Дальше лежал розарий, где в летнем воздухе кивали бутоны всех оттенков — от бледно-розового до глубокого багрового. И еще дальше — мое любимое место… дикий сад, где местные растения росли в тщательно культивируемом хаосе, контролируемая дикая природа, которая напоминала мне сказки, рассказанные няней о моей матери и лесе, где отец ее нашел.

Теперь я, в детстве, брела к этой более дикой части сада с нарочитой осторожностью человека, пытающегося остаться незамеченным. В тот день на мне было простое синее платье, чья скромность резко контрастировала со сложными нарядами придворных дам, которые иногда прогуливались по садам под руку с дворянином. Мои темные волосы были туго заплетены в строгую прическу, на которой настаивали служанки отца. «Дочь короля не должна выглядеть дикаркой», — говорили они, дергая меня за волосы так, что наворачивались слезы. Но в тот день одна темная прядь выбилась, танцуя на моем лице под легким ветерком, и на этот раз я не стала ее убирать.

Я любила свой сад. Высокие наперстянки, кивающие своими пятнистыми колокольчиками, ленивый дрейф шмелей, пьяных от нектара, тайные пространства между кустами, где шуршали мелкие существа. Это было место жизни, яркое и настойчивое. Я чувствовала запах богатой земли и растущих растений — запах, который мое тело помнило даже тогда, когда мой разум затуманивался отчаянием.

Обогнув изгиб дорожки, я вышла на небольшую поляну, где под плакучей ивой стояла каменная скамья. Ее ветви создавали зеленый занавес, скрытую комнату, которая всегда казалась моим личным святилищем. Я скользнула между свисающими ветвями, готовая занять свое обычное место… и обнаружила, что оно уже занято.

На моей скамье сидел ребенок, болтая маленькими ножками, которые не доставали до земли. Солнце путалось в волосах цвета меда, уложенных в сложные локоны и украшенных венцом из плетеного серебра. Ребенок был одет в тунику из бледно-зеленого шелка, расшитую серебряной нитью узорами, напоминающими лозы и листья. Отпрыск заезжего вельможи, не иначе. Дети варетского двора никогда не играли в садах в одиночестве.

Я заколебалась, готовясь отступить, пока меня не заметили. Вторжения приводили к вопросам, вопросы вели к разоблачениям, а разоблачения неизбежно приводили к тому моменту осознания, когда дружелюбие сменялось отстраненностью, когда легкие улыбки стягивались в вежливость, слишком заученную для детского лица. Я испытывала это достаточно часто, чтобы предвидеть шаблон.

Но прежде чем я успела сделать шаг назад, ребенок повернулся и увидел меня. Глаза цвета осенних листьев расширились скорее от интереса, чем от тревоги.

— Привет! — Приветствие прозвучало легко, сопровождаясь улыбкой, обнажившей отсутствие переднего зуба. — Ты тоже прячешься?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я не прячусь, — сказала я машинально, хотя, конечно, по-своему пряталась. — Я иногда сюда прихожу. Это мое… — Я одернула себя, не смея заявить права на это место. Даже в восемь лет я знала, что не стоит заявлять права собственности на что-либо во дворце.

— Твое тайное место? — Голова ребенка склонилась набок, скорее с любопытством, чем с осуждением. — Извини. Я могу найти другое, если ты предпочитаешь побыть одна.

Предложение, такое простое и искреннее, застало меня врасплох. Я не привыкла к чуткости, особенно со стороны тех, кто явно превосходил меня по социальному положению. Одна только одежда этого ребенка стоила больше, чем все, что было в моих покоях вместе взятое.

— Можешь остаться, — сказала я, запинаясь. — Здесь хватит места для нас двоих.

Улыбка, которая ответила мне, была лучезарной, безудержной — так, что я остро осознала свою собственную тщательно выверенную мимику. Ребенок отодвинулся на один край скамьи, освобождая место широким жестом, который умудрился показаться одновременно и царственным, и совершенно непосредственным.

— Я здесь в гостях с мамой, — объяснил ребенок, когда я нерешительно присела на противоположный край скамьи. — Она встречается с королем по скучным делам, а у моей няни болит голова, так что я улизнула. — За этим признанием последовала заговорщицкая ухмылка. — Меня никогда не ищут в садах. Они всегда сначала проверяют библиотеки, потому что я люблю книги. Но сегодня на улице слишком красиво, чтобы сидеть взаперти, как думаешь?

Я кивнула, не зная, как справиться с этим потоком дружелюбной болтовни. Придворные дети редко вообще заговаривали со мной, а если и говорили, то с напыщенной вежливостью, которой их научили родители для обращения к тем, чье положение было неопределенным. Этот непринужденный разговор был похож на то, как если бы мне предложили конфету, когда я ожидала лекарства.

— Ты живешь во дворце? — спросил ребенок, болтая ногами в мягких кожаных сапожках.

— Да. — Я помедлила, затем добавила: — Всегда. — Это казалось безопаснее, чем объяснять свое положение.

— Всегда? Должно быть, это замечательно. Мы живем в трех разных местах, в зависимости от сезона. Я больше всего люблю наше летнее поместье, потому что там есть озеро, и папа разрешает мне плавать, когда мама не видит. — Ребенок наклонился ближе, перейдя на шепот. — Она думает, что я утону, но на самом деле я очень хорошо плаваю. Папа говорит, что я как выдра.

Сравнение заставило меня улыбнуться помимо моей воли.

— Я никогда не видела выдру, — призналась я.

— Никогда? — Выражение лица ребенка сменилось изумлением. — Но они изумительные! Они держатся за лапки, когда спят в воде, чтобы не отплыть друг от друга. И у них в коже есть специальные кармашки, где они хранят свои любимые камешки. — Пауза. — По крайней мере, так мне сказал мой наставник. А ты когда-нибудь была на озере?

Я покачала головой. Мой мир состоял из дворца и его территории, иногда расширяясь до храма в священные дни, когда мне разрешалось посещать службы, если я тихо сидела сзади и не привлекала к себе внимания.

Вместо жалости лицо ребенка озарилось восторгом.

— Тогда мне придется тебе его описать! Издалека вода кажется твердой, как стекло, но когда ты ее трогаешь, она расступается вокруг пальцев. А когда солнце светит на нее под правильным углом, кажется, что весь мир соткан из света…

И так начался самый странный час в моей юной жизни. Благородный ребенок описывал озера и леса, горы и приморские скалы, и каждая деталь преподносилась как подарок, а не как хвастовство. За этим последовали вопросы: что я люблю делать, какие у меня любимые сказки, предпочитаю ли я утро или вечер? Мои ответы поначалу были неуверенными, затем звучали со все большей уверенностью, когда я поняла, что ребенок действительно хочет знать, что за этим любопытством не скрывается никакой тайной цели.

Мы перебрались со скамейки на траву под ивой, где моя спутница показала мне, как плести из свисающих ветвей простые венки. Мои пальцы были неуклюжими по сравнению с ее маленькими, натренированными ручками, но в мягких поправках, которые я получала, не было и тени насмешки.

— Вот, — сказал ребенок наконец, водружая готовый венец на мои темные волосы. — Теперь ты похожа на принцессу-дриаду из сказок.

Я осторожно коснулась сплетенных ветвей; что-то теплое и незнакомое расширилось в моей груди.

— А кто такие дриады?

— Древесные духи. Красивые, дикие и сильные. — Ребенок поправил мою корону нежными пальчиками. — Моя няня говорит, что их нельзя приручить, даже королям.

Я задумалась об этом, о том, чтобы быть чем-то, что даже мой отец не мог бы контролировать. Идея была пугающей и чудесной одновременно.

— А ты? — спросила я, начиная плести собственный венок; от усердия я прикусила язык. — Кем ты хочешь быть?

Ребенок обдумал это с удивительной серьезностью.

— Счастливой, я думаю. И храброй. — Пауза. — И повыше ростом.

Неожиданный ответ вызвал у меня смех — настоящий смех, а не ту вежливую улыбку, которая, как меня учили, подобала королевской дочери, даже рожденной по ту сторону брачного ложа. Звук эхом отдался в нашем зеленом святилище, непривычный для моих собственных ушей.

Мы продолжали болтать — обо всем и ни о чем. О любимых цветах: фиолетовый для меня, зеленый для моей спутницы. О лучшей еде: медовые пирожные для нас обеих. О том, есть ли у облаков чувства: ребенок считал, что да, я оставалась настроенной скептически. Обо всех тех несущественных темах, которые обсуждают дети, предоставленные сами себе, не связанные социальными иерархиями и семейными историями.

На этот один идеальный час я не была принцессой Мирей, королевским бастардом со странными глазами. Я была просто еще одной девочкой в саду.

А затем вмешалась реальность, как это всегда и бывало.

— Вот ты где! — Женский голос разрезал наше святилище, как клинок; украшенные драгоценностями руки раздвинули ветви ивы. — Я везде тебя искала!

Она была красива той красотой, что присуща придворным дамам: золотые волосы уложены в сложные спирали, платье того же оттенка зеленого, что и туника ребенка. Ее глаза — того же осенне-карего цвета, что и у ребенка — расширились, когда упали на меня.

На ее лице отразилось узнавание. Не меня лично, а того, чем я была. Позор короля, живое напоминание о его неосмотрительности. Девочка с жуткими глазами своей матери.

— Немедленно отойди от нее, — сказала она напряженным голосом. Она схватила ребенка за руку, дернув с такой силой, что ивовый венок упал на траву. — Тебе не следовало здесь находиться.

— Но мы играли, — запротестовал ребенок, сопротивляясь. — Это моя новая подруга. Мы делали короны и…

У меня перехватило дыхание. Подруга. Меня еще никто никогда так не называл.

— Достаточно. — Тон женщины не оставлял места для споров. Она взглянула на меня; выражение ее лица было сложной смесью отвращения и чего-то, что могло быть жалостью. — Мы уезжаем завтра, с первыми лучами солнца. Время игр окончено.

Моя подруга оглянулась на меня, на ее открытом лице боролись растерянность и разочарование.

— Но я даже не спросила, как ее зовут…

— Это не имеет значения, — сказала женщина, уже уводя мою подругу. — Пошли.

Я осталась сидеть на траве, забыв о недоплетенном венке на коленях. Я сохранила выражение лица тщательно пустым, маска встала на место с заученной легкостью. Я не окликнула их. Не позволила глазам наполниться слезами. Не отреагировала вообще никак, даже когда мою подругу увели; она оглядывалась назад, пока ветви ивы не сомкнулись, снова запечатывая меня в одиночестве.

Только когда я убедилась, что осталась одна, я подняла упавший венок, чьи сплетенные ветви уже начинали увядать. Я осторожно положила его рядом с собой на скамейку перед уходом — не в силах ни забрать его с собой, ни выбросить.

В следующий раз, когда я увидела свою подругу, она не посмотрела в мою сторону. Ее взгляд скользнул по мне так, словно меня вообще не существовало, словно мы не смеялись под ивой и не делились своими надеждами и мечтами. Словно мы больше не были подругами.

Нет, она проигнорировала меня, как и все остальные, и я узнала, как быстро радость может обернуться печалью.