Обреченные души

О хаосе

Сон сморил меня в какой-то момент ночью; мои пальцы все еще были слабо сплетены с пальцами Смерти сквозь решетку.

Я проснулась одна; моя рука остыла там, где раньше было его тепло. Хотя, кто отстранился первым — он или мое собственное бессознательное отступление разорвало нашу связь, — я сказать не могла.

— Предвестник? — прошептала я; слово было едва ли достаточно громким, чтобы потревожить пылинки, кружащиеся в слабом луче света из высокой решетки.

Ответом мне была тишина, но я не удивилась. Я заснула, вцепившись в его руку, как ребенок, цепляющийся за любимое одеяло. Какому богу это нужно?

И все же, несколько часов спустя я сидела, прижавшись к нашей общей стене, наблюдая, как тонкий луч дневного света скользит по полу моей камеры с приближением позднего полудня; мои пальцы очерчивали опухшие губы.

Тишина была благословением. Ни стражников, ни Валена, ни требований. Я закрыла глаза, сосредоточившись на простом акте существования. Дыхание. Вдох. Выдох. Мимолетный покой…

Свист.

Мелодия была бойкой, почти нарочито веселой. Она отскакивала от стен подземелья, становясь громче по мере приближения. За ней послышались шаги, но они были неправильными. Слишком легкими, слишком быстрыми, в них не было ни размеренной поступи стражников, ни обдуманного шага Валена.

Я выпрямилась, игнорируя жалобы своего покрытого синяками тела. Кто бы ни шел, я не встречу его распластанной на полу. По крайней мере, столько гордости у меня еще осталось.

Свист прекратился, когда шаги остановились у моей камеры. Я не сводила глаз со стены напротив, отказываясь признавать посетителя. Но любопытство, эта проклятая слабость, наконец заставило меня перевести взгляд на решетку.

Перед моей камерой стоял мужчина, хотя слово «мужчина» казалось неподходящим для этого существа. Он был красив так, что больно было смотреть: с золотистой кожей и резкими чертами лица, с глазами, которые блестели, как полированный янтарь в полумраке. Его темные волосы были замысловато заплетены и скреплены бусинами, которые сверкали при каждом легком движении головы. На нем была изысканная одежда, казавшаяся непристойно неуместной в этой сырости: шелковая рубашка цвета выдержанного вина, бриджи из мягкой кожи, сапоги, на которых не было ни единой царапины, несмотря на грязь на полу подземелья.

В нем все было неправильным для этой обстановки — слишком яркий, слишком чистый, слишком живой. Он выглядел как придворный, который свернул не туда после дворцового пира и каким-то образом оказался в аду, но его улыбка… его улыбка принадлежала этим теням. Она изгибала его полные губы во что-то хищное, во что-то, что обещало боль, причиненную со смехом.

Он прислонился к прутьям моей камеры; его поза была настолько небрежно неуважительной к границам, что я мгновенно поняла: он не был обычным посетителем. Его глаза скользнули по мне, оценивая мой растрепанный вид с видом знатока, рассматривающего диковинку.

— Что ж, — протянул он голосом, гладким, как мед, текущий по битому стеклу, — а ты симпатичная развалина.

Что-то в его тоне — небрежная жестокость, завернутая в бархат — заставило мою кожу покрыться мурашками предупреждения. Я ничего не сказала, наблюдая, как он покачивается на каблуках, заложив руки за спину, словно школьник, любующийся животным в клетке в зверинце.

— Синяки тебе идут, — продолжил он, склонив голову, чтобы лучше рассмотреть мое лицо. — У Вхарока всегда был артистический подход. Хотя, должен сказать, принцесса, твои глаза выглядят так, словно ты плакала кровью. — Он поцокал языком с притворным сочувствием. — Какой позор — испортить такое прекрасное личико.

Прежде чем я успела ответить или решить, стоит ли ответ затраченных усилий, заговорил другой голос.

Голос, похожий на клинок, медленно извлекаемый из ножен. Тихий, размеренный, но обещающий насилие в каждом слоге.

— Кассимир.

Никакого тепла от моего предвестника. Никаких вопросов. Только узнавание.

Золотой незнакомец замер.

Затем медленно его улыбка стала шире; во тьме блеснуло слишком много зубов. Он повернулся к стене, разделявшей наши камеры, склонив голову, словно услышал шепот призрака.

— Здравствуй, старый друг, — радостно сказал он; его голос сочился фальшивой привязанностью. — Как приятно слышать твой голос после стольких лет. Хотя… должен признать, плен не пошел на пользу твоему обаянию.

Пауза. А затем:

— Так беспокоишься о моем обаянии, Кас? — Голос Смерти теперь был тише, холоднее. Каждое слово падало, как капля крови в стоячую воду. — Почему бы тебе не подойти поближе? Мы возобновим знакомство… должным образом.

Кассимир рассмеялся; звук был ярким и ужасным во мраке.

— О, я так не думаю. Мне вполне нравится моя кожа там, где она есть — прикрепленная к остальной части меня. — Он снова повернулся ко мне; в его глазах плясали искорки. — Он всегда был таким драматичным, твой сосед. Полным страшных угроз и мрачных заявлений. Ты знала об этом? Или он поддерживал свой имидж сильного и молчаливого типа последние двадцать с лишним лет?

Я не ответила. Я была слишком усталой для игр, слишком настороженно относилась к этому новому игроку, который вошел в мой кошмар с насвистывающими губами и лживыми глазами. Вместо этого я изучала его, отмечая свернутую пружиной энергию под его небрежной позой, то, как его пальцы выстукивали нетерпеливый ритм по прутьям решетки. Все в нем кричало об опасности, но это была другая опасность, не та, к которой я привыкла.

Жестокость Валена была расчетливой, выверенной. Опасность, исходящая от этого человека, казалась… хаотичной. Непредсказуемой. В его глазах читалась радостная злоба ребенка, отрывающего крылья насекомым, в его улыбке — предвкушение того, как что-то прекрасное сломается неожиданным образом.

— Не очень-то разговорчива, да? — заметил Кассимир; его тон предполагал, что он находит это одновременно разочаровывающим и интригующим. — После всех тех историй, что я слышал об острой на язык принцессе, я ожидал большего.

Я хранила молчание, не желая плясать под его дудку просто потому, что он этого ожидал. Что-то подсказывало мне, что отказ в реакции, которую он искал, расстроит его больше, чем любое резкое замечание.

Его глаза слегка сузились — единственное указание на то, что мое молчание действительно его разозлило. Затем его улыбка вернулась, став ярче и опаснее, чем прежде.

— Как ужасно грубо с моей стороны, — сказал он, прижав руку к груди в притворном раскаянии. — Кассимир, Бог Хаоса, к вашим услугам. Хотя вы можете называть меня Кас, как делают все мои друзья. — Его улыбка стала острее, когда он отвесил издевательский поклон. — Включая моего бывшего компаньона, вашего угрюмого соседа. У нас с ним такая история.

По камню за моей спиной пробежала дрожь — не отчаянная борьба пленника с цепями, а нечто более глубокое, более контролируемое. Сила, поняла я. Смерть не пошевелился, не загремел цепями и не бросился на решетку. Он просто… сдвинул что-то внутри себя, и мир откликнулся.

— Бывший компаньон, — эхом отозвалась Смерть; каждое слово было точным и режущим. — Какой нежный способ описать предательство.

— О, да брось, — сказал Кассимир, пренебрежительно махнув рукой. — Предательство — это так грубо. Ты всегда знал мою природу. Кто я. Что я делаю. — Он взглянул на меня, подмигнув, словно мы делили какую-то личную шутку. — Хаос не выбирает чью-либо сторону, принцесса.

Затем его взгляд скользнул по мне с нарочитой медлительностью — хищник, оценивающий не то, стоит ли пожирать добычу, а то, как лучше всего насладиться процессом. В его взгляде было нечто худшее, чем простой интерес — небрежная жестокость, скука, ищущая развлечений любой ценой.

— Наш Вхарок был весьма… внимателен к тебе, не так ли? — заметил Кассимир. — Эти прекрасные синяки.

Его рука просунулась сквозь мою решетку, словно желая прикоснуться ко мне. Я инстинктивно отступила, сильнее прижавшись спиной к стене, отделявшей меня от Смерти. Сквозь камень я скорее почувствовала, чем услышала низкую вибрацию, похожую на рык какого-то огромного зверя, готовящегося к прыжку.

— Ты не тронешь ее, Кассимир. — Голос Смерти прорезался сквозь камень, точный, как скальпель хирурга, и вдвое холоднее. — Если только не хочешь узнать, какова вечность на вкус, когда я вырву ее из твоей глотки.

Улыбка Кассимира стала шире; искренний восторг плясал в его янтарных глазах.

— О, послушайте его. — Он обратился ко мне напрямую, словно приглашая разделить его веселье. — Такой защитник. — Он склонил голову, изучая меня с новым интересом. — Ты хоть представляешь, кто он такой?

Я молчала, но мои пальцы сжались в кулаки по бокам. Ногти впились полумесяцами в ладони; эта крошечная боль якорила меня, не давая показать страх, который грозил подняться желчью в горле.

— Полагаю, мне не стоит удивляться, — продолжил Кассимир, убирая руку. — У него всегда была слабость к красивым вещам. Смертным или иным. — Он взглянул на стену, разделявшую наши камеры. — Помнишь Алин? Маленькую весеннюю полубогиню с западных островов? У тебя были на нее такие планы. Давай постараемся не повторять этих ошибок с нашей хорошенькой маленькой развалиной, м?

Вибрация за моей спиной усилилась; сила просачивалась сквозь камень. Я чувствовала ярость Смерти как физическое присутствие, давящее на удерживавшие его барьеры, ищущее любую трещину, любую слабость, через которую она могла бы вырваться.

— Как благородно с твоей стороны, — наконец сказала я; мой голос прозвучал грубее, чем я намеревалась. — Беспокоиться о моем будущем благополучии. Я просто потрясена твоим состраданием.

Голова Кассимира резко повернулась ко мне; удивление промелькнуло на его идеальных чертах, прежде чем медленная, искренняя улыбка расползлась по его лицу. Эта улыбка достигла его глаз, зажигая в них что-то похожее на настоящее удовольствие.

— О, она говорит! И с таким прекрасным ядом. — Его руки полностью обхватили мою решетку. — Я понимаю, почему он заинтригован. Почему они оба заинтригованы, на самом деле. Вхарок упоминал, что под всем этим королевским лоском в тебе есть огонь, но я думал, что к этому времени он его уже потушил.

Он снова протянул руку, словно желая коснуться моего лица; его пальцы зависли в миллиметре от моей кожи. Я чувствовала его жар — не божественную печь прикосновений Валена, а нечто более изменчивое, непредсказуемое. Как будто стоишь слишком близко к молнии, зная, что она может ударить где угодно, когда угодно, подчиняясь законам, слишком хаотичным, чтобы их можно было предсказать.

— Не надо. — Слово прозвучало как приказ.

Я не буду умолять. Ни его. Никого.

Его рука замерла, затем отстранилась, но улыбка осталась.

— Как пожелаете. — Он отступил на шаг, указывая на дверь. — К сожалению, я пришел сюда не только ради любезностей. Нам с тобой, симпатичная развалина, нужно кое-где быть.

— Где? — спросила я, в то время как стражники — не мои стражники, как я заметила — подошли со связкой железных ключей.

— У Вхарока на тебя сегодня планы, — ответил Кассимир. — Особенные планы. Но не волнуйся. Я уверен, ты выживешь… Почти уверен.

Дверь камеры со стоном открылась, и Кассимир шагнул внутрь, протягивая руку так, словно он был джентльменом, пришедшим с визитом, а не моим новым тюремщиком.

— Пойдем? — спросил Кассимир, с преувеличенной вежливостью указывая на открытую дверь.

Проигнорировав его руку, я встала.

— Если ей причинят вред, — донесся из его камеры голос Смерти, мягкий, как падающий снег, но каким-то образом заполняющий все подземелье, — я найду трещину в каждом царстве и протащу тебя сквозь нее, Кассимир. Я разорву твою сущность так тщательно, что от тебя не останется даже воспоминания.

Угроза повисла между нами тремя, ужасающая в своей спокойной уверенности. Это было обещание, произнесенное со спокойной уверенностью того, кто имел власть исполнить его, невзирая на цепи, стены или божественные ограничения.

Впервые с момента его появления фасад Кассимира дрогнул. Желвак на его челюсти дернулся, поза почти незаметно напряглась. Янтарь его глаз, казалось, замерцал, как пламя, потревоженное неощутимым ветром. Затем, так же быстро, как и появилось, мгновение уязвимости прошло, запечатанное под слоями отрепетированной небрежности.

— Смелые угрозы от скованного бога. — Он взял меня за руку; его хватка была удивительно нежной, но непреодолимой. — К тому же, с чего бы кому-то портить любимую игрушку короля?

Переступая порог, я оглянулась — не на Кассимира, не на стражников, а на стену, отделявшую меня от Смерти, отчаянно желая хотя бы мельком увидеть своего предвестника.

Кассимир заметил направление моего взгляда и намеренно встал между нами; его высокая фигура заслонила мне вид на камеру Смерти.

— Боюсь, никаких нежных прощаний, — сказал он; в его голосе сквозило притворное сожаление. — У нас довольно плотный график.

Тогда Смерть ударил по решетке; от этого звука я подпрыгнула после того тихого рокота, что был раньше.

— Пойдем, принцесса, — сказал Кассимир нарочито легким тоном. — Оставим его наедине с его истерикой.

Я сделала один шаг, затем другой; каждый из них уносил меня все дальше от камеры, которая была моим миром на протяжении недель, не поддающихся счету. Пальцы Кассимира обхватили мое запястье, как кандалы из теплой плоти; его хватка была обманчиво нежной, пока он вел меня по извилистым коридорам моей тюрьмы.

И с каждым шагом присутствие Смерти отступало. Эта странная, успокаивающая тяжесть становилась все слабее, связь между нами истончалась, пока я почти не перестала ее чувствовать. Его последняя угроза Кассимиру эхом отдавалась в моем сознании — обещание насилия настолько абсолютного, что оно выходило за рамки как смертности, так и божественности.

Если ей причинят вред, я найду трещину в каждом царстве и протащу тебя сквозь нее.

Мы поднимались по каменным ступеням, которые вились спиралью вверх; каждая из них уносила меня все дальше от сырой тьмы, которую я стала называть домом. Мои ноги дрожали от усилий — заточение ослабило мышцы, когда-то привыкшие к ежедневным поездкам верхом и долгим прогулкам по дворцовым садам. Кассимир без комментариев замедлил шаг; его большой палец рассеянно поглаживал пульс на моем запястье — подозреваю, не из доброты, а чтобы почувствовать трепетание моего сердца, чтобы измерить мою слабость.

— Почти пришли, принцесса, — сказал он; в его голосе звучало веселье. — Неужели прошло так много времени, что ты забыла дорогу?

Я не забыла. Но теперь этот путь казался чужим, словно я шла сквозь воспоминание о месте, а не по самому месту. Камень под моими босыми ногами постепенно сменился мрамором, холодным и гладким. Воздух тоже изменился. Больше не густой от плесени и отчаяния, а более легкий, пахнущий пчелиным воском и лавандой, которую всегда жгли во дворцовых коридорах.

Свет ударил по глазам, когда мы вышли из лестницы для слуг в залитый солнцем коридор. Я вздрогнула, подняв свободную руку, чтобы защитить лицо от яркости, льющейся сквозь высокие окна. После вечных сумерек подземелья дневной свет казался насилием.

— Ах, да, — сказал Кассимир, наблюдая за моей реакцией с клиническим интересом. — Солнце. Представляю, как это шокирует после твоего небольшого пребывания внизу. Не волнуйся, твои глаза привыкнут. Смертное тело удивительно легко адаптируется, не так ли? Даже к самым экстремальным обстоятельствам.

Я не снизошла до ответа, постепенно опуская руку и щурясь от света, пока мы шли дальше по коридору. Стражники, стоявшие на постах, едва удостаивали нас взглядом; их лица были тщательно лишены выражения. Я узнала некоторых из них. Это были люди Варета, теперь носившие цвета Валена. Мне было интересно, сколько из них были свидетелями казни моего отца, сколько смотрели, как Вален вырезает моих сводных братьев и сестер.

Коридор сузился, затем открылся в восточное крыло дворца — мое крыло, где с самого детства находились мои покои. Что-то сжалось у меня в груди, когда Кассимир остановился перед знакомой резной дверью. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я была здесь; в последний раз через этот вход проходил другой человек.

Кассимир без церемоний толкнул дверь, жестом приглашая меня войти первой. — После вас.

Я шагнула внутрь и замерла, сбитая с толку сохранившимся передо мной совершенством. Ничего не изменилось. Тот же бледный шелк драпировал окна, те же книги стояли на полках, та же серебряная щетка лежала на туалетном столике, где я оставила ее в утро своей свадьбы. Как будто комната застыла во времени, ожидая хозяйку, которой больше не существовало.

— Жутковато, не правда ли? — Кассимир закрыл за нами дверь, прислонившись к ней и наблюдая за моей реакцией. — Вхарок приказал оставить все в точности так, как ты оставила. Лично я нахожу это довольно сентиментальным, но у нашего короля есть свои… странности.

Я подошла к туалетному столику, влекомая знакомыми предметами. Мои кончики пальцев, грязные и со сломанными ногтями, зависли над серебряной щеткой. Я не могла заставить себя прикоснуться к ней, осквернить эту нетронутую реликвию моей прежней жизни.

— Почему я здесь? — Мой голос прозвучал странно в этой комнате. Слишком грубо, слишком пусто для этой изящной обстановки.

Кассимир оттолкнулся от двери, продвигаясь глубже в комнату с небрежной легкостью человека, чувствующего себя абсолютно комфортно при вторжении. — Сегодня вечером будет пир. Довольно грандиозное мероприятие. Вхарок официально представляет себя знати Варета. По крайней мере, тем, кто пережил его первоначальную… реструктуризацию.

Едва удержавшись, чтобы не поморщиться от его слов, я наблюдала, как он проводит пальцем по корешкам моих книг, казалось бы, очарованный мирскими деталями моей прошлой жизни.

— Ты, конечно же, должна присутствовать. Следовательно… — Он указал на дверной проем, откуда в комнату маняще вился пар. — Ванна готова. Советую ею воспользоваться. От тебя воняет как от куска дерьма.

Прямолинейность его оценки меня не задела. На самом деле, это почти заставило меня рассмеяться, но я сдержалась, направляясь к купальне, влекомая обещанием теплой воды на коже. После недели, когда меня обтирали влажными тряпками стражники, слишком смущенные, чтобы встретиться со мной взглядом, мысль о настоящей чистоте была опьяняющей.

Большая медная ванна доминировала в маленькой комнате, наполненная дымящейся водой. Рядом с ней на столике стояли мыло, масла и ткани — знакомые инструменты ритуала, который когда-то отмечал начало и конец моих дней. Теперь они казались артефактами из другой жизни, принадлежащими женщине, которая умерла в ту ночь, когда Вален раскрыл свою истинную сущность.

Без колебаний я потянулась к подолу своей грязной сорочки и стянула ее через голову. Нагота потеряла всякий смысл в подземелье. Мое тело больше не было личным святилищем, а стало холстом для жестокости Валена, выставляемым напоказ и используемым по его прихоти. Какое мне дело до того, что Кассимир увидит его сейчас?

Я бросила испачканную одежду на пол и шагнула в ванну, ахнув, когда горячая вода окутала мои ноги. Температура граничила с болезненной, но я приветствовала ее, опускаясь, пока вода не достигла моих плеч. Жар проникал в мою кожу, просачиваясь в мышцы, которые были холодными, казалось, целую вечность.

Запах жасмина поднимался вместе с паром — видимо, любимый аромат моей матери, по словам моей няни. Аромат, который переняла и я. Его знакомость задела во мне что-то обнаженное, рану, которую, как я думала, прижгли страданиями. Я закрыла глаза, глубоко вдыхая, пытаясь вернуть хоть какой-то осколок той женщины, которой я была.

— Я бы не советовал делать глупости. — Голос Кассимира заставил меня вздрогнуть. Я открыла глаза и увидела, что он прислонился к дверному косяку, наблюдая за мной с тем же отстраненным любопытством. — Бог Крови был весьма конкретен в своем желании, чтобы тебя доставили целой и невредимой к сегодняшнему торжеству.

Я твердо встретила его взгляд.

— Мне некуда идти.

Что-то похожее на разочарование мелькнуло на его лице.

— Как удручающе прагматично с твоей стороны. Я надеялся на какой-нибудь тщетный акт побега. Это всегда так занимательно.

Проигнорировав его, я потянулась за мылом — бледным овалом с ароматом жасмина и меда — и начала методично мыться. Сначала руки, затем грудь, живот — каждое движение было механическим и выверенным. Вода помутнела от грязи и засохшей крови, остатки моего плена смывались с моей кожи.

Над ванной висело небольшое зеркало, расположенное так, чтобы купающиеся могли видеть себя. Я поймала свое отражение и замерла, мыло зависло над водой. Женщина, смотревшая на меня в ответ, была незнакомкой. С впалыми щеками, с тенями под глазами с серебристыми крапинками, которые казались слишком большими для ее лица. Пурпурно-синие синяки окружали ее рот там, где жестокий поцелуй Валена оставил свое клеймо. Другие отметины — более темные, более уродливые — покрывали ее шею и ключицу.

Я осторожно дотронулась до своих губ, наблюдая, как мое отражение повторяет этот жест. Плоть была болезненной, распухшей в местах, где она потрескалась. Это были не следы страсти, а следы обладания… Видимые напоминания о том, что мое тело принадлежит ему.

— Он определенно оставил свой след, не так ли? — прокомментировал Кассимир, все еще наблюдая из дверного проема. — Хотя, должен сказать, этому не хватает его обычного… безжалостного шарма. Возможно, он к тебе привязался.

Я проигнорировала его, сосредоточившись на своих руках, пока скребла их под водой. Грязь въелась под ногти, очертив их черным. Я терла сильнее, используя ноготь большого пальца, чтобы вычистить из-под каждого ногтя, ожидая, что темные полумесяцы уступят место чистым ногтевым ложам.

Но этого не произошло. Как бы сильно я ни терла, чернота оставалась — упрямая и обвиняющая.

Я начала тереть более отчаянно, мои движения потеряли свою методичность, когда паника подступила к горлу. Мои ногти должны быть чистыми. Я не могла присутствовать на пиру — не могла сидеть рядом с Валеном — с грязью под ногтями, как с уликами.

— Они не отмываются, — пробормотала я скорее себе, чем Кассимиру. Мое дыхание участилось, когда я начала скрести сильнее, до крови расцарапывая кутикулу.

— Что не отмывается? — спросил Кассимир; его тон слегка изменился. Впервые он прозвучал искренне заинтересованно, а не насмешливо.

— Грязь. — Я поднесла руки к свету, изучая каждый ноготь с растущим отчаянием. — Кровь. Она под моими ногтями. На моих руках. Я не могу… — Я оборвала фразу, снова погрузив руки в воду и потянувшись за маленькой щеточкой, предназначенной для чистки кончиков пальцев.

Кассимир отстранился от стены; на его лице мелькнуло беспокойство.

— На твоих руках нет крови, — сказал он удивительно мягким тоном. — Ты чистая. Остановись, пока не причинила себе боль.

Но я не могла остановиться. Какая-то часть меня знала, что он прав, что пятна, которые я видела, были воображаемыми, но непреодолимое желание тереть было всепоглощающим. Мои ногти скребли по рукам, оставляя за собой саднящие красные отметины. Боль была далекой, вторичной по отношению к непреодолимой потребности быть чистой.

Я не могла дышать. Стены купальни, казалось, давили внутрь, воздух был густым и удушающим. Запах жасмина, который когда-то был утешительным, теперь душил меня, приторный и давящий. Вода, которая еще несколько минут назад казалась такой роскошной, теперь словно тянула меня вниз, словно ловушка.

Не осознавая своих действий, я соскользнула под поверхность воды, позволив ей сомкнуться над моей головой. Мир стал приглушенным, далеким. Мои волосы плавали вокруг лица, как водоросли, заслоняя обзор. Я держала глаза открытыми, глядя сквозь колышущуюся поверхность на потолок.

Я задерживала дыхание, пока легкие не начало жечь, пока на краю зрения не заплясали пятна. В этом был странный покой — в этом контролируемом утоплении, в этом маленьком бунте против инстинкта самосохранения моего тела. Я могла выбрать это. Я могла решать, когда дышать, когда выныривать. А когда — нет. Это был единственный выбор, который у меня остался.

Желание дышать становилось все сильнее, давление в груди нарастало, но я сопротивлялась. Еще немного. Еще несколько секунд покоя.

Мои легкие начали спазмироваться; тело боролось с моим желанием оставаться под водой. Черные точки заплясали на краю зрения. Но я все равно оставалась там, проверяя пределы выносливости, заигрывая с гранью сознания.

Затем, как раз когда тьма начала подкрадываться с периферии моего зрения, сильные руки погрузились в воду, схватили меня за плечи и потянули вверх. Я прорвала поверхность с громким вздохом; вода струилась с моих волос и лица, пока я жадно глотала воздух в изголодавшиеся легкие.

Лицо Кассимира зависло в дюймах от моего; его золотые глаза больше не были веселыми, они стали острыми от раздражения.

— Я сказал, никаких глупостей, — прошипел он; его пальцы впились в мои плечи достаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Думаешь, смерть освободила бы тебя от него? Вхарок — Бог. Один из первых. Спасения нет — ни через смерть, ни через безумие.

Я сморгнула воду с глаз, странно спокойная теперь, когда минутное наваждение прошло.

— Я просто мыла волосы.

Его хватка усилилась, и на мгновение его кожа приобрела золотистый отблеск; жар исходил от его рук.

— Не играй со мной в игры, принцесса. Я не так терпелив, как Вхарок, и не так заинтересован в твоем дальнейшем существовании.

— Тогда почему ты меня остановил? — спросила я, искренне недоумевая.

Выражение лица Кассимира изменилось, гнев отступил за его обычную маску отстраненного веселья. Он отпустил меня, отступив от ванны.

— Потому что Вхарок был бы недоволен. И вопреки тому, что ты можешь думать, у меня нет никакого желания навлекать на себя гнев Бога Крови. А теперь заканчивай мыться. Нас скоро ждут.

Он повернулся и вышел из купальни, хотя я знала, что он остался в спальне за дверью — все еще охраняя, все еще наблюдая. К его словам о том, что Вхарок — Вален — один из первых богов, мне еще придется вернуться, но сейчас я снова погрузилась в остывающую воду, методично заканчивая то, что начала. Мыло. Ополаскивание. Масло для волос. Каждое действие выполнялось с механической точностью — подготовительные ритуалы для того представления, которое спланировал Вален.

Кровь под моими ногтями осталась.