Обреченные души

Отсутствие радости

Суть радости — настоящей радости, той, что озаряет тебя изнутри, — в том, что стоит лишь раз ее испытать, как ее отсутствие само по себе становится осязаемым.

Тенью, которая следует за тобой по пятам, напоминая о том, что ты потеряла.

О том, чего у тебя, возможно, больше никогда не будет.

Как же это жестоко — провести всю свою жизнь, изнывая от голода по ней.

Сожаление

Стражники никогда меня не любили.

Для них я была напоминанием о позоре их короля, живым воплощением королевской неосмотрительности. Некоторые боялись меня из-за слухов о моей матери, шепотков о том, что она была кем-то большим, чем просто человеком. Другие просто презирали то, что я собой представляла… Саму мысль о том, что кровь может быть запятнана, что линия престолонаследия может быть поставлена под сомнение.

С годами их неприязнь проявлялась бесчисленным множеством способов. Пропавшие из моих покоев вещи. «Случайные» толчки, когда я проходила мимо. Эль, пролитый на мои платья на пирах. Мелкие жестокости, сопровождаемые ухмыляющимися лицами и неискренними извинениями.

Однажды, когда мне было восемнадцать, я подслушала, как двое из них обсуждали, какие части моего тела они хотели бы попробовать; их слова становились все более омерзительными по мере того, как они описывали, что бы они сделали с «дочерью ведьмы».

Они знали, что я их слышу.

В этом и был весь смысл.

Именно после той ночи я впервые завела любовника. Заезжий рыцарь из мелкого рода, который смотрел на меня с чем-то иным, нежели презрением или страхом. Он был по-простому красив, с мозолистыми руками, которые скользили по моему телу с удивительной нежностью. Я отдалась ему не из страсти, а из отчаянной потребности почувствовать хоть что-то, что угодно, напоминающее близость.

На следующее утро он ушел, даже не оглянувшись. Ничего другого я и не ожидала.

После него были другие. Сын дворянина, который относился к нашим встречам как к захватывающей тайне. Музыкант, чьи пальцы играли на моем теле с тем же мастерством, с каким извлекали мелодии из его лютни. Иностранный сановник, находивший мои «экзотические» глаза завораживающими. Ну и Дариус, конечно.

Никто из них меня не любил. Никто не оставался даже достаточно долго, чтобы сделать вид, будто мог бы. Я знала, чем была для них: диковинкой, запретной интрижкой, байкой, которую можно рассказать друзьям, изрядно набравшись. Странная дочь короля с глазами, сверкающими серебром при определенном освещении. Девушка, чья мать исчезла. Принцесса лишь на словах, которую можно затащить в постель без последствий, потому что никому из важных людей нет до этого дела.

Даже Дариус, хоть я и знала, что он неравнодушен, заботился недостаточно. Он не стал за меня бороться.

Я говорила себе, что мне все равно. Что я использую их так же, как они используют меня. Что краткие моменты тепла перевешивают пустоту, которая следовала за ними.

Но теперь, одна в своей камере, я больше не могла поддерживать эту ложь.

Я продавала частицы себя за крохи привязанности, и даже тогда меня обманывали в этой сделке. Пустота после каждой такой встречи становилась лишь глубже — пропасть внутри меня, которую ничто не могло заполнить. Ни их руки на моей коже, ни их прошептанные слова минутного желания, ни мимолетное удовольствие, которое угасало слишком быстро.

Каждый раз после этого я принимала ванну, терла кожу до красноты, словно могла смыть с себя осознание того, что в очередной раз приняла физическое прикосновение за истинную близость. Словно могла очиститься от отчаяния, которое и привело меня в их постели с самого начала.

Хуже всего было не то, что они мной пользовались. А то, что я знала, что они будут это делать, и все равно позволяла. Потому что быть желанной, пусть даже фальшиво и всего на одну ночь, было лучше альтернативы — вообще не быть никем ни для кого.