Обреченные души

Отказ от принадлежности

Я проснулась в ранней утренней темноте; вкус божественности все еще оставался на языке.

Золотые и медные ароматы смешивались во рту, как враждующие армии: каждая сражалась за господство над территорией, которая ни одной из них по-настоящему не принадлежала. Тело ныло в местах, о способности которых чувствовать я уже и забыла: мышцы были напряжены от отчаянных извиваний на каменном полу, горло саднило от криков. Безумие отступило, как прилив, оставив после себя лишь обломки того, во что я позволила себе превратиться в его хватке.

Я смотрела в потолок, позволяя ясности омывать меня безжалостными волнами. Все, что произошло — каждое слово, каждое прикосновение, каждая отчаянная мольба, сорвавшаяся с моих губ, — отчетливо и безошибочно стояло в моей памяти.

Жар залил щеки: стыд грозил утопить меня. Я умоляла. Я ползала. Я предлагала себя двум богам так, словно была не более чем сосудом для их удовольствия, их власти, их божественных игр.

Нет.

Я сжала кулаки на каменном полу, впиваясь ногтями в ладони, пока укус боли не оттеснил наступающий стыд. Я не склонюсь под тяжестью этих чувств. Я не буду извиняться за то, что пережила безумие, которое они на меня навлекли.

Потому что именно этим оно и было — наваждением. Наказанием. Игрой, в которую бессмертные существа играли своей смертной пешкой.

Я села; движение было плавным, несмотря на протесты ноющего тела. Они использовали меня. Оба. Вален с его кровью, его укусом и расчетливым оставлением. Смерть с его приказами, его голосом и его самонадеянными заявлениями прав.

Твоя душа будет принадлежать мне.

Воспоминание о его словах зажгло во мне ярость, настолько чистую и идеальную, что она выжгла последние остатки стыда. Как он смеет? Как они оба смеют думать, что могут владеть мной, могут заявлять на меня права, словно я — территория, которую нужно завоевать?

Мои пальцы нащупали ошейник Валена, все еще застегнутый на горле, и я бесполезно дернула за него, зная, что он не поддастся моей смертной силе.

Мне хотелось кричать.

По крайней мере, жестокость Валена была грубой и честной, не оставляющей иллюзий относительно его намерений. Он ломал меня снова и снова, но не притворялся, что это нечто большее, чем власть надо мной. Он упивался моим унижением, так как оно питало некий чудовищный голод глубоко внутри него. В его действиях не было утешения, только холодная уверенность в том, что я существую для него.

Но Смерть… о, Смерть был куда более коварным. Его голос сочился интимностью, иллюзией утешения, переплетенной с обещанием доминирования. Он заворачивал свои истины в мягкие слова, которые успокаивали, но в то же время обвивались вокруг моего сердца, как змеи, вводя в искушение под видом понимания. Он предлагал утешение, утаивая при этом истинную глубину того, что он от меня потребует — моей готовности отдать не только плоть, но и душу.

Да, он говорил мне, что я для него не пустой звук. Да, он говорил, что хочет со мной поговорить. Но поступки через каменную стену говорили громче слов.

Он показал свое истинное лицо, когда я попросила его о помощи. После того как кровь Валена свела меня с ума, после того как меня бросили страдать в этом безумии в одиночестве, у Смерти хватило наглости насмехаться над моим отчаянием. Сказать мне, что мои мольбы были забавными. Заставить меня умолять его о помощи. Заявить на меня права так, словно я принадлежала ему.

Я ничья собственность. Я ничье развлечение.

Я подошла к углу, где мы со Смертью обменивались словами, где его рука держала мою. К тому месту, где всего несколько часов назад я с отчаянным голодом взяла его кровоточащий палец в рот.

— Наслаждаешься тишиной? — спросила я; мой голос был хриплым после сна и криков. — Или это тоже часть развлечения? Ждешь, пока я проснусь и позову тебя?

Слова повисли в воздухе между нами, хрупкие от обвинений. На мгновение я подумала, что он может сохранить свое божественное молчание, может счесть меня недостойной ответа теперь, когда моя полезность в качестве развлечения закончилась.

Затем цепи зазвенели о камень — звук, который стал для меня таким же привычным, как собственное дыхание.

— Ты думаешь, я находил развлечение в твоих страданиях? — голос Смерти выплыл из темноты, как клинок, завернутый в шелк: мягкий, но не менее опасный от своей нежности. — Что я получал удовольствие, наблюдая, как яд Вхарока действует в твоих венах?

— А разве нет? — мое разорванное платье лежало грудой черного шелка неподалеку, но я не сделала ни попытки подобрать его. Пусть он услышит мою наготу в моем голосе, если не может увидеть ее сквозь камень. Пусть знает, что мне больше нечего скрывать. — Ты ждал, пока я не буду в достаточном отчаянии, чтобы начать умолять. Пока у меня не останется ничего, кроме капитуляции.

Из его камеры донесся звук — не совсем смех, не совсем рык: что-то, обитавшее в пространстве между весельем и яростью.

— Так вот во что ты веришь? Что я слушал твои мучения с холодной отстраненностью, ожидая идеального момента, чтобы налететь и сыграть роль спасителя?

— А разве нет? — повторила я; теперь вопрос был острее, приправленный болью, которую я пыталась превратить в гнев. — Ты все слышал.

— Да, — слово упало, как камень в тихую воду. — Да, я все слышал. Я слышал, как ты кричала его имя. Я слышал, как ты умоляла его вернуться. Я слышал, как ты предлагала себя ему так, как никогда бы не предложила себя мне.

Что-то изменилось в его голосе на этих последних словах: трещина в мраморном фасаде, проблеск чего-то обнаженного и кровоточащего под ним. Это заставило меня затаить дыхание, заставило сердце забиться о ребра в ритме, который казался опасным.

— Я не… — начала я, но он оборвал меня звуком, который мог бы быть рычанием.

— Не лги мне, маленький олененок. Не сейчас. Не после того, что между нами произошло, — цепи звякнули, когда он пошевелился, и я представила, как он мерит шагами свою камеру, словно хищник в клетке. — Ты умоляла его. Ты ползала ради него. Ты бы полностью отдалась ему, если бы он не ушел.

— А ты? — огрызнулась я, игнорируя правду в его обвинении, потому что так было проще, чем столкнуться с ней лицом к лицу. — Что делал ты, пока я страдала?

— Я слушал, — его голос стал ниже, грубее. — Я чувствовал, как безумие его крови действует через тебя. Я чувствовал голод, который оно создало. Голод не по разрядке, а по нему. По его прикосновениям. По его одобрению, — еще один звук, на этот раз — чистое разочарование. — И когда ты наконец позвала меня, это было не потому, что ты хотела меня. А потому, что ты хотела забыть его.

Эти слова пришлись как удар под дых, выбив из меня дух. Потому что они были правдой. Потому что, находясь во власти кровавого безумия Валена, я потянулась к Смерти не из желания к нему, а из отчаянного стремления сбежать от потребности, которую Вален во мне создал.

— Так вот в чем дело? — спросила я, понизив голос до шепота. — Твоя божественная гордость? То, что я не поклонялась у твоих ног с достаточной преданностью?

— Дело не в гордости, — голос Смерти снова изменился, став чем-то древним и ужасающим, что, казалось, резонировало прямо под моей кожей. — Дело в выборе. В том, что ты использовала меня, чтобы стереть со своего языка вкус другого бога.

Я вздрогнула, благодарная стене между нами, скрывшей мою реакцию. Потому что он снова был прав. Потому что я использовала его, взяла то, что он предложил, не думая о том, чего это могло ему стоить. Потому что даже сейчас какая-то часть меня все еще трепетала от воспоминаний о зубах Валена на моем горле, все еще задавалась вопросом, что могло бы произойти, если бы он остался.

И потому что за праведным гневом в голосе Смерти я услышала кое-что еще. То, что подозрительно походило на боль.

Мысль о том, что я могу ранить бога, была пугающей. То, что я могла иметь достаточное значение, чтобы причинить ему боль, означало, что я значила достаточно, чтобы быть чем-то большим, чем развлечение во время его вечного заточения. Это означало, что то, что существовало между нами, было реальным, было значимым, было опасным.

Страх захлестнул меня: холодный и проясняющий. Страх перед тем, что может значить быть важной для бога. Страх перед тем, чего он может ожидать, что он может потребовать, что он может забрать. Я провела свою жизнь, будучи используемой теми, кто имел власть надо мной. Я не собиралась добровольно отдавать себя под власть другого, даже того, кто показал мне моменты нежности.

Поэтому я сделала то, что делала всегда, когда меня загоняли в угол. Я нанесла удар: преднамеренный и расчетливый, целясь в то место, которое, как я знала, будет болеть больше всего.

— Не притворяйся, что сделал мне одолжение, — огрызнулась я. — Ты ждал, пока я не буду сломлена. Ты слушал, как я корчусь в агонии, и ничего не делал, пока я полностью не унизила себя, умоляя тебя о помощи. Что ты там сказал? Что хотел услышать, как я буду умолять тебя?

Его молчание длилось достаточно долго, чтобы я задалась вопросом, достигли ли мои слова цели. Когда он снова заговорил, его голос был холоднее, чем я когда-либо слышала: с каким-то хрупким и ядовитым оттенком.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделал, Мирей? — использование моего имени вместо привычного ласкового обращения ощущалось как пощечина. — Снес стену одним лишь усилием воли? Разорвал сковывающие меня цепи, только чтобы успокоить твою уязвленную гордость? — последовал низкий, опасный смех. — Ты думаешь, ты единственное страдающее существо в этих подземельях?

Я прижалась лбом к холодному камню, позволяя его холоду проникнуть в кожу, уравновешивая жар моего гнева, притупляя осознание того, как мои слова могут разрушить любые шансы на то, что между нами снова что-то произойдет.

— Я думаю, ты хочешь, чтобы я хотела тебя, — прошептала я; каждое слово было тщательно подобрано, чтобы ранить. — Я думаю, ты находил забавным слушать, как я низведена до ничтожества, и действительно нуждаться во мне для чего-то.

Температура в моей камере резко упала: на прутьях образовался иней от вечной сырости подземелья. Когда Смерть снова заговорил, в его голосе звучала тяжесть эпох, воплощенный авторитет концов света.

— Позволь мне сказать тебе, что я нашел забавным, Мирей, — каждое слово падало, как камни в бездонный колодец. — Я нашел забавным наблюдать за тем, как ты обнаруживаешь, насколько ты на самом деле слаба. Как легко поддаешься порче. Как быстро ты отказалась от каждого принципа, который называла священным.

Слова ударили глубоко, находя уязвимые места, где гноились мои собственные сомнения. Но я не доставлю ему удовольствия видеть, как они на меня повлияли.

— Я предупреждал тебя, Мирей. Предупреждал, что произойдет, — его голос стал надломленным. — И все же ты хотела его крови. Безумие показывает то, что уже живет внутри. Оно не создает желание из ничего. Оно лишь срывает ложь, которую мы говорим себе, маски, которые мы носим, — пауза, его следующие слова вырвались с низким рокотом. — А ты, мой маленький олененок, лгала себе очень, очень долго.

Мое сердце колотилось о ребра: каждый удар был протестом против правды, которую он обнажил. В глубине души я знала, что кровь Валена не создала желание из ничего. Она усилила то, что уже существовало, разрушила те тщательно выстроенные стены, которые я воздвигла вокруг собственной тьмы, собственного голода. Это осознание послало сквозь меня новую волну стыда: горячую и густую, как кровь.

— Забавным, — слово скатилось с его языка, как яд. — Да, полагаю, это было… забавно наблюдать, как ты обнаруживаешь, кем ты являешься на самом деле под всем этим королевским воспитанием и уязвленной гордостью.

Я отшатнулась от стены, словно от физического удара: его слова врезались в меня с хирургической точностью. Мои руки сжались в кулаки на каменном полу, ногти впились в ладони.

Но он еще не закончил.

— И если ты хотела быть развлечением, игрушкой для богов, ты отлично с этим справилась, — он фыркнул, звук был почти нарочито насмешливым. — Возможно, именно поэтому мы находим смертных такими забавными, с ними так весело играть — ваша способность к самообману поистине не имеет себе равных.

Эти слова ударили глубже, чем я ожидала, найдя то самое уязвимое место в центре меня, которое никогда до конца не заживало. Ту часть, которая всегда была чужой, всегда была тайной, за которой всегда наблюдали, которую осуждали и находили недостаточно хорошей. Ту часть, которой никогда не было достаточно для моего отца, для мачехи, ни для кого.

Ярость захлестнула меня: внезапная и злобная, уничтожая любую оставшуюся уязвимость. Если Смерть хотел видеть во мне развлечение, забаву, не более чем смертную игрушку, с которой можно поиграть и выбросить, тогда я покажу ему, насколько острыми могут быть мои края.

— Ты так уверен, что понимаешь меня, не так ли? — прошептала я: звук был низким и яростным. — Всезнающий бог, заглядывающий в душу простой смертной игрушки. Как легко, должно быть, судить с твоей возвышенной позиции.

Температура упала еще ниже, иней пополз по каменному полу тонкими узорами. Молчание Смерти казалось тяжелым, опасным.

— Сказать тебе, что я нашла забавным, мой предвестник? — я вышла на середину камеры, где тусклый свет, просачивающийся сквозь решетку наверху, падал на мою кожу, освещая карту синяков и укусов, покрывавших мое тело. — Я нашла забавным то, что боги могут быть такими же мелочными, как и смертные. Такими же ревнивыми. Так же отчаянно нуждающимися в подтверждении своей значимости.

Звук, похожий на отдаленный гром, прокатился по камню, но я продолжала, безрассудная в своей ярости.

— Ты говоришь о его порче, но что есть твои притязания на меня, как не другая форма того же самого яда? Ты предлагаешь утешение одной рукой, а другой опутываешь мою душу цепями, — я начала мерить шагами камеру: энергия потрескивала во мне, как молния, ищущая заземления. — По крайней мере, Вален честен в том, чего хочет. Он не рядит свою жестокость в красивые слова и не называет это спасением.

Последовавшая за этим тишина была абсолютной — ни звона цепей, ни дыхания, ничего. Иней на полу начал распространяться быстрее, поднимаясь по стенам кристаллическими узорами, которые ловили тот скудный свет, что просачивался сверху.

Но теперь я не закончила, и этот невыносимый бог меня выслушает.

— Если я должна быть простым развлечением во время этого бесконечного заточения, — сказала я; мой голос был холодным и точным, каждое слово было рассчитано на максимальное воздействие, — не притворяйся, что тебе не все равно, когда я предпочитаю внимание Валена твоему. По крайней мере, он не прячется за фальшивой добротой и не изображает сострадание.

Наступившая тишина была сродни тишине гробниц. Глубокая. Неподвижная. Вечная.

Затем раздался звук, словно земля раскололась, словно горы сдвинулись в своем древнем сне. На этот раз не цепи, а сам камень, стонущий под давлением едва сдерживаемой божественной ярости.

— Так вот во что ты предпочитаешь верить? — голос Смерти снова изменился, стал чем-то, что я едва узнавала. Не та сладкая тьма, что утешала меня бессчетное количество ночей, не тот чувственный приказ, что вел меня к удовольствию, даже не праведный гнев, звучавший пару минут назад. — После всего, это то, чего ты хочешь?

Нет, это было нечто более древнее, нечто, что существовало еще до того, как у самого времени появилось имя. Это была пустота между звездами, тишина после последнего удара сердца, вечность, ожидающая все живое.

— Тогда во что бы то ни стало, смертная, — продолжил он, и я слышала вечность в каждом слоге, чувствовала давление древней силы на своей коже. — Ползи обратно к нему на коленях. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, в объятиях Бога Крови.

Пауза, чреватая невысказанными мыслями, невысказанными истинами, словами, которые повисли в воздухе между нами, слишком опасными, чтобы их произнести.

— Когда ты ему наскучишь — когда он сломает каждую часть тебя, что еще остается целой, когда он выпьет из тебя всю кровь, слезы и надежду, — не зови меня снова. Я не отвечу.

— Хорошо, — прошипела я. — Я все равно не хочу с тобой разговаривать.

Я отвернулась от стены, дрожа от собственной ярости.

Я покончила с просьбами. Покончила с мольбами. Покончила с тем, чтобы вверять свою судьбу в руки богов, которые использовали меня как пешку в своих древних играх.

С этого момента я буду брать то, что хочу. Если Вален попытается меня сломать, я сломаю его первой. Если Смерть надумал бросить меня, я покажу ему, от чего именно он отказывается. Если они верят, что могут играть со мной, передавать меня между собой, как игрушку, которую можно использовать и выбросить, они узнают, насколько ошибочно их предположение.

Я не буду принадлежать никому, кроме самой себя.

Ни Богу Крови, который отнял у меня все и оставил за решеткой.

Ни Богу в цепях, который предлагал утешение одной рукой, дергая за ниточки, как марионетку, другой.

И когда они наконец осознают свою ошибку, когда поймут, что создали не жертву, а противника, они узнают то, что я всегда знала.

Есть судьбы хуже смерти, голод глубже крови, и никакие цепи — смертные или божественные — не удержат добычу, решившую стать монстром.