Полуночные признания

Глава 20

Ужин в стейк-хаусе «Себастьяно» прошел гладко. Престон взял на себя роль души компании, шутил, заставлял всех смеяться и чувствовать себя комфортно. Уинтер и ее подруги трещали обо всем на свете, включая ее свидание с Членососом, ни разу не удостоив меня взглядом.

Это сводило с ума, честное слово.

Я думал, мы пришли к какому-то соглашению перед тем, как я трахнул ее во все дыры и заставил кончить раз двадцать под моим языком, моими руками и членом. Сказал ей, что раз вошел в нее, она будет моей. И хоть она, может, и не произнесла конкретных слов, но приняла мои условия, позволив войти.

А теперь игнорирует, будто меня не существует, и болтает о каком-то херовом свидании, которое, знаю, для нее ничего не значило. Если бы значило, она не вернулась бы домой с жаждой моего члена и силой воли наркомана с дозой в руке.

— Ладно, — говорит Престон поверх басов танцевальной музыки, выдергивая меня из мыслей. — Что происходит? Витаешь в облаках и не перестаешь скрипеть зубами с тех пор, как ты и Уинтер вышли из лифта.

После ужина мы заглянули в бар отеля. Девчонки захотели потанцевать, а я никогда не откажусь от ночной выпивки с лучшим другом. Особенно когда это отвлекает меня от гнева и общего чувства неудовлетворения.

— Все норм, Прес, — говорю, поднимая руку и подзывая бармена, чтобы заказать еще выпить.

— Херня! Выкладывай. И не пизди мне, блядь. Я знаю тебя дольше, чем ты знаешь собственного брата.

— Мой брат – мелкая сучка, — скрежещу зубами, подтягивая к носу полный стакан виски, который бармен поставил передо мной. Его землистая острота щиплет глаза и успокаивает нервы.

Бросаю взгляд на Уинтер в другом конце бара, танцующую, с руками, обвитыми вокруг шеи Сондры. Она выглядит довольной – чертовски красивая, когда счастлива.

В тот раз, когда она заснула в моих объятиях, точно была счастлива, даже умиротворена. Ее глаза в ту ночь были полны чувств и сверкали от вожделения и интереса. Она ловила каждое мое слово, и, не могу врать, приятно было знать, насколько она поглощена мной.

Обычно вся эта чепуха заставляет меня чувствовать себя загнанным в угол. Именно поэтому я не остаюсь после того, как трахну очередную цыпочку. Не выношу близости, и мне неинтересно становиться для кого-то всем. Одна мысль об этом заставляет хотеть отступить шагов на двадцать.

Но с Уинтер я так не чувствую. С Уинтер – хочу большего. У меня было это, но каким-то дебильным образом я всё потерял и теперь хочу вернуть назад.

Дотти присоединяется к девчонкам, и все трое смеются над тем, что сказала Сондра. Смотрю мимо Престона и вижу, как Кит разговаривает с мужчиной, который покраснел от чего-то сказанного им и почти светится. Если бы я не был в таком дерьмовом настроении, то порадовался бы за него. Кит кажется действительно хорошим парнем. Парнем, который хочет видеть Уинтер счастливой.

— Ладно… — опрокидываю остаток виски в стакане и скольжу им по барной стойке. — Ты не можешь сказать ничего из этого Сондре, потому что у девчонок, блядь, нет никакого кодекса чести. Скажешь ей, и я не успею уйти отсюда, как она проболтается Уинтер.

Уголок рта Престона кривится в усмешке.

— Ты переспал с ней. Ты спишь с ней. Типа, больше одного раза. Я знаю.

Мои глаза сужаются.

— Как? — музыка пульсирует в моем теле, еще больше раздражая. Чертовски ненавижу клубную музыку.

— Ну… — он делает медленный глоток красного вина. — Все знают.

Удерживая его напряженный взгляд, прислоняюсь бедром к стойке и скрещиваю руки на груди.

— Повторяю, как?

— Мы смеялись над этим за ужином на днях. Это было так чертовски очевидно. Вы двое препирались за столом, как старые супруги. А когда вернулись из туалета, она подошла к столу с победной улыбкой, а ты, болван, вернулся с тупейшей, удовлетворенной ухмылкой, — он фыркает. — Ты ужасный лжец, Алек.

Ну, ебите меня семеро по кругу, все знали. Прости, Малышка Бульдог, похоже, я больше не твой грязный маленький секрет.

— Я отличный лжец, мудак. Я – ебучий адвокат.

— Ну, ты дерьмовый лжец, когда дело касается нее.

Полагаю, даже я не смог скрыть эйфорию от того, что получил минет от Уинтер Соммерс.

— Так в чем дело? Я же говорил тебе не связываться с ней.

Он смотрит на девчонок как раз в тот момент, когда несколько парней начинают танцевать рядом с ними.

— Хотя, кажется, она чувствует себя прекрасно.

Уинтер оборачивается, замечает парней, улыбается, а затем резко поворачивается обратно к подругам. Парень ближе всех к ней воспринимает эту улыбку как приглашение, и тупой ублюдок делает шаг ближе к ней.

Даже не думай, имбецил.

Бросаю взгляд на Кита, который уже оценивает трех парней. Хорошо. Кит размером с товарный вагон и столь же не терпит херни, как официантка в забегаловке. Когда всё это закончится и меня не будет рядом, рад знать, что у Уинтер будет он. И он даже не попытается трахнуть ее – лучшего доверенного лица для нее и представить не могу.

— Я не связываюсь с ней, — наконец говорю. — Она мне нравится…

— Святое дерьмо, — глаза Престона расширяются, а его глупая улыбка превращается в оскал. — Неужели Алек Фокс наконец готов, блядь, остепениться?

— Я этого не говорил, — смешок поднимается в груди, но до рта не доходит. — Просто сказал, что она мне нравится. Она не заставляет меня хотеть заживо закопать себя, когда говорит. Ну, заставляет, но по какой-то странной причине мне это нравится. Моему члену это нравится.

— Значит, ты хочешь встречаться с ней?

— Я и этого не говорил. Она – заноза в моей заднице, но приглянулась. Тем более, очевидная причина для дистанции. И для протокола, дистанция, которую ты сейчас видишь, – ее инициатива. Я нихера не сделал. Девчонка безумнее, чем минет от монашки.

— Алек, я скажу тебе это один раз и только один. Всё, что ты сделаешь после этого, – твой выбор, и я не буду тебя пилить. Говорю с самыми лучшими намерениями, потому что люблю тебя…

— Боже, — выдыхаю. — Выкладывай, Прес.

— Повзрослей, блядь, Алек. Ты встретил человека, от которого тебя не тошнит. Осмелюсь сказать, она даже делает тебя счастливым. Добейся ее. Потому что ты не можешь быть один вечно.

— Да? — фыркаю в ответ. — Кто так сказал?

Поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда мудак, который не мог дождаться приглашения, встает позади Уинтер и кладет руки ей на талию. Ее голова резко поворачивается, и улыбка сходит с лица, когда она видит его. Мой позвоночник выпрямляется, посылая волны напряжения прямо в мышцы. Уинтер делает шаг вперед и отстраняется от его прикосновения, но он смеется, и его друзья расходятся, окружая девушек.

— Извини, — говорю Престону, прежде чем пойти через бар к танцполу.

Не свожу горящих глаз с рук мудака, когда они снова тянутся к талии Уинтер. Она нервно улыбается и что-то говорит, отступая от его домогательств, но не могу разобрать слов.

Когда достигаю девушек, встаю между мудаком и Уинтер, хватаю его за запястье и выкручиваю. Он сгибается вперед с визгом и пытается оторвать мою руку от своей.

— Какого хуя, чувак! — взвизгивает он, буквально выплевывая слова.

— Разве ее язык тела недостаточно понятен для тебя, мудак? Или ты из тех парней, кто не распознает границ?

Уинтер хватает меня за бицепс, но не свожу с него глаз, сжимая запястье сильнее. Один рывок кулаком – и его запястье сломается под давлением. У ублюдка, наверное, карман полон снотворного.

— Алек, я справилась бы сама, — шипит она. — Ты мне не нужен…

— Да, Алек, — передразнивает он. — Она справилась бы, — его язык скользит мимо зубов, чтобы соблазнительно облизать губы.

Прежде чем успеваю успокоить себя, не только как взрослый мужчина, но и как адвокат, отвожу руку назад, случайно толкая Уинтер назад, и вмазываю кулаком мудаку в лицо.

И вот этот, именно в этот момент, понимаю без тени сомнения, что я, блядь, рехнулся. Если когда-либо был вопрос, этот момент – ответ. Я, блядь, пропал из-за этой женщины. Полномасштабные чувства, сияющие и ревущие на весь бар. Я совершенно неузнаваем.

Краем глаза вижу, как Кит и Престон подходят к другим парням, чья единственная забота – забрать своего друга с носом, истекающим кровью по его безвкусной дизайнерской футболке с глубоким вырезом.

А моя единственная забота – Уинтер.

Она отшатнулась назад к столику для коктейлей, когда я ударил парня, и, признаю, было мудацким поступком преследовать свой гнев на него, а не заботиться о ней. Особенно учитывая, что я и так уже стою на тонком льду. Но я вернулся и на правильном пути. Это же должно что-то значить, да?

Делаю шаг к ней, пока она отряхивает зад своего платья.

— Уинтер…

— Не надо! — шипит она, поднимая указательный палец.

— Ты серьезно? — плюю. — Он прижимал свой член к твоей заднице!

— Мне не нужно, чтобы ты обо мне заботился, Алек! Мне ничего от тебя не нужно! — она пошатывается, затем поднимает одну ногу, чтобы снять каблук, и вот тогда замечаю, что он сломан.

— Уинтер, прости. Я не хотел тебя толкать…

— Сондра, — говорит она, отворачиваясь от меня. Полностью игнорируя извинения и мое существование в целом. — Я поднимусь в номер, переодену каблуки и вернусь.

— Хорошо, милая, — говорит Сондра, дергая Престона за рукав, пытаясь заставить его перестать пялиться на придурков из братства. — Ты в порядке?

— Да, — пристальный взгляд Уинтер падает на меня. — Буду, — затем она разворачивается и топает босиком к выходу в лобби.

Это полный бред!

Я не сделал ничего, кроме как дал ей именно то, чего она хотела: мой член. Потом, как идиот, остался поговорить, потому что мой мозг отказывался нормально функционировать. Она получила от меня то, о чем женщины обычно умоляют.

Подходит охрана отеля. С трудом отрываю взгляд от Уинтер, вытаскиваю из кармана несколько сотен долларов, хлопаю по плечу мужика с тазером⁶⁰ и сую ему купюры.

— Выгоните этих мудаков отсюда, — скрежещу, указывая на группу придурков, затем проскальзываю мимо него и шагаю с танцпола вслед за Уинтер.

Шаг за шагом, ускоряюсь, чтобы догнать ее до того, как дверь лифта закроется.

— Черт возьми, Алек! — кричит она. — Оставь меня в покое.

— Какого черта я тебе сделал, Уинтер? Понятия не имею, блядь.

Она прижимает сумочку к груди и поднимает подбородок. — Подумай хорошенько, Плейбой. Сообразишь.

Плейбой?

— Вот. Именно поэтому не завожу отношений. Ты то горячая, то холодная, а я даже не знаю, что, блядь, сделал.

— Ты бы и не знал, да? — тон ее голоса спокоен, хотя вена на лбу говорит об обратном.

— Нет, не знал бы. Потому что в последний раз, когда мы реально разговаривали, всё было в порядке. Больше чем в порядке, было фантастически. И раз уж мы заговорили о твоей нарастающей невменяемости и о том, почему отношения – полная хуйня, давай обратим внимание на тот факт, что ты высмеиваешь меня за то, что я «плейбой», при этом сама ходишь на свидания с одним мужчиной, позволяешь другому прижимать член к своей заднице на танцполе, а заканчиваешь день прижимаясь киской к моему языку каждую ночь.

— Ну… — дверь лифта разъезжается, давая Уинтер идеальный шанс сбежать от ответственности за ее собственную роль в этом. — Можешь забыть о ней, потому что это никогда больше не повторится. Я с тобой полностью закончила, Алек! — кричит она, яростно вставляя свою ключ-карту в замок, но он мигает красным, отказывая в доступе.

— И-и… — она снова проводит картой через дверь, но получает отказ во второй раз. — Я не позволяла этому ублюдку прижимать член к моей заднице. Мужчины просто думают, что могут делать, черт возьми, всё, что захотят.

Замок мигает красным в третий раз.

— Черт! — кричит она, топая ногой.

Выпуская раздраженный вздох, достаю свою ключ-карту из кармана, провожу ею через замок. Он мигает зеленым и открывается, заставляя Уинтер закатить глаза.

Она топает в апартаменты, швыряет каблуки на пол, затем бросает клатч на кухонный остров. Смеюсь, потому что, хоть я и так зол, что боюсь реально вспыхнуть и сжечь это место дотла, она заставляет меня хотеть зарыться лицом между ее ног. Или сделать что-то, что заставит ее улыбнуться. Лучше уж первое, а это вызовет второе.

Капризная, злая, острая на язык Уинтер – Малышка Бульдог, если угодно – возбуждает меня сильнее, чем кто-либо или что-либо когда-либо.

Она резко оборачивается, останавливая свои золотисто-карие глаза на мне и сужая их.

— Ты смеешься? Я смешна?

— А тебе какое дело? Разве ты не закончила со мной?

Она задерживает взгляд на моем лице, но ее глаза опускаются к моим губам, когда я говорю.

— Ты уверена в этом, Уинтер? Потому что ты всё еще смотришь на меня так, будто хочешь забраться ко мне на колени и оседлать член. Но, угадай что, хрен тебе! Я убираю себя и член из меню. В эту игру могут играть двое.

— Пошел нахуй! — кричит она, резко разворачиваясь и топая по коридору в свою комнату.

Следую по пятам.

— Мне не нужно, милая.

Она останавливается у своей двери, а я вытаскиваю телефон из кармана, яростно тыкая в экран.

— Я только что написал женщине, которая умеет держать язык за зубами и у которой вместо киски не пара звенящих яиц.

Грудь Уинтер ходит ходуном от прерывистых вдохов, челюсть сжимается снова и снова. Ее губы приоткрываются, затем она поднимает подбородок, держась за свое достоинство, хотя уверен, на самом деле она хочет выдернуть чеку зубами и подкатить гранату к моим ногам.

— Ты просто член в дорогом костюме. Ни больше, ни меньше. Пустой, Алек. Ты можешь говорить гадости обо мне и принижать то, что было между нами, только чтобы продолжать пожирать сердца тех, кто этого не заслуживает, но я не позволю тебе низвести меня до трофея. Я слышала, что ты сказал обо мне Хейдену. Это было больно. У тебя, может, и нет сердца или чувств, перед которыми ты держишь ответ, но у меня есть. И знаешь, что? Мне это в себе нравится. Я никогда не хотела бы быть пустой, как ты. Не буду создавать тебе проблем, просто держись от меня подальше.

С этими словами она заходит в свою комнату и захлопывает дверь. Слова, которые она сказала, витают вокруг меня, как облако яда.

Она слышала, что я сказал Хейдену…

Что сказал Хейдену…

Мои брови хмурятся от недоумения. Что сказал… Дерьмо!

Что я, блядь, сказал Хейдену!

Ублюдок.

Сказал, что по глупости переспал с ней и буду от нее отбиваться, пока не уеду. Отмахнулся от нас и выставил ее дешевой дыркой, в которую жалею, что залез. Что, раздражающе, было полной противоположностью правде. Должно быть, ей было больно это слышать. Впервые с детства мое сердце сжимается от мучительного чувства – стыд.

Подхожу к ее двери и пробую ручку. Она заперта, конечно.

— Уинтер… — вся резкость и злоба исчезли из моего тона. — Уинтер, пожалуйста, открой дверь, чтобы мы могли поговорить. Я не буду кричать на тебя. Просто… Мне нужно видеть твое лицо, когда с тобой говорю.

— Уйди, Алек! — кричит она сквозь дверь.

— Нет, Уинтер. Я не это имел в виду, когда говорил Хейдену. Ты не понимаешь, я сказал это потому, что, если бы он знал… — замолкаю, понимая, что нужно тщательно выбирать следующие слова. Если признаюсь в своих чувствах к ней, всё изменится. И, может, мне стоит позволить всему измениться. Мы ведь всё равно здесь ненадолго, верно? — Если бы он знал, что к тебе чувствую, он бы сделал тебя игрой. Я не хотел привлекать внимание таким образом.

Подхожу ближе к двери, ожидая услышать шарканье шагов внутри, но не слышу.

Боже. Я так не делаю. Не отчитываюсь за свои поступки, да и плевал на них. Но вот я стою и разговариваю с этой женщиной через ее вонючую дверь, надеясь, что она поверит моим словам настолько, чтобы впустить.

— Уинтер, ты знаешь лишь малую часть той херни, которую творит Хейден. Он всегда пытался отобрать то, что принадлежит мне…

— Я не твоя! — кричит она сквозь дверь.

— Да, Уинтер, ты моя…

Дверь резко распахивается, заставляя отступить. Уинтер одной рукой держится за косяк, а другой – за дверь, вероятно, сохраняя контроль над ситуацией, чтобы снова захлопнуть дверь у меня перед носом.

— Что это? Почему тебя вообще это волнует? Ты преуспел… — она пожимает плечами. — Ты трахнул меня. Пробил крепкую оболочку и заставил меня что-то почувствовать. Поздравляю, получил то, что хотел. Что ты хочешь от меня теперь, Алек?

Вопрос обжигающе горяч на поверхности моей кожи. Он кружит вокруг меня, и больше, чем страх перед ее вопросом, мои мышцы напрягаются от мысли, что придется на него отвечать.

Что хочу от Уинтер Соммерс?

— Так и думала.

Она фыркает, делая шаг назад в свою комнату, и пустота, с которой она снова отгораживается от меня, поглощает меня.

— Всё, — выплевываю.

Она замирает, костяшки пальцев белеют на краю двери.

— Пока мы здесь, я хочу всего, Уинтер.

Ее рука напрягается, затем отпускает дверь. Грудь вздымается, расширяя грудную клетку, и даже тогда не могу не заметить, как затвердели ее соски. Она хочет раскрыться передо мной, но сдерживается.

Женщины, блядь, сводят с ума. Я хочу что-то – беру это. При условии, что оно соглашается быть взятым. Не понимаю всей этой игры в кошки-мышки. Не понимаю, почему извинений никогда недостаточно. Почему простые объяснения нужно ковырять и препарировать, пока обе стороны не устанут настолько, чтобы сдаться или бросить гиблое дело.

Не понимаю, почему всю эту суматоху вообще считают любовью.

— Что ж, это отличный урок для тебя, Алек…

— Да? И что это, Уинтер?

— Мы не всегда получаем то, что хотим, — говорит она легкомысленно.

Ноздри раздуваются, когда пытаюсь втянуть в легкие достаточно кислорода. Это противоположность контролю. Хочу притянуть Уинтер к себе, а затем вытрахать это капризное поведение прямо из нее. Или швырнуть мои чувства к ней с ебучего балкона и послать все это к черту.

Вот что значит позволить кому-то затопить твою жизнь своей.

Я разворачиваюсь, потому что не собираюсь, блядь, умолять, или ползать на коленях, или делать то, чего она от меня хочет. Шагаю обратно в свою комнату, чувствуя, как глаза Уинтер жгут спину, чувствуя тяжесть каждого шага по мере того, как я удаляюсь от нее всё дальше и дальше. Понимая, что дальше – определенно точно не то место, где я хочу быть.

— Знаешь что? Нахуй всё это! — разворачиваюсь, сужая глаза на упрямые золотистые радужки Уинтер. — Иногда мы не получаем то, что хотим, но чудеса случаются. Я всю свою жизнь верил, что не заслуживаю прекрасных вещей. Как бы ни пытался верить в обратное, знаю глубоко внутри, что я всё еще тот маленький крысеныш, которого Фоксы вытащили из сточной канавы.

Провожу рукой по волосам, желая вырвать их с корнем, чтобы не закричать.

— Ты – самая прекрасная вещь, которой я когда-либо соблазнялся, и мне жаль, что не поступил так, как ты хотела, но у меня была, блядь, веская причина. Причина, которую ты не понимаешь. Так что хватит вести себя высокомерно, будто ты единственная, кого «мы» вымотали. У меня есть чувства к тебе, и это охрененно раздражает. По крайней мере, я это признаю, а не возвожу между нами баррикады. По крайней мере, не бегу от «нас», как трус.

— Я не трусиха! — Уинтер топает ногой, как капризный ребенок. Самый милый, очаровательно-капризный ребенок.

— Нет? Тогда будь храброй, красивая девочка. Чего ты хочешь?

Глаза Уинтер ищут ответы на стенах коридора, но она знает, что найдет их только в своем сердце. Кулаки сжимаются и разжимаются – знак, что она анализирует свои чувства.

— Чего ты хочешь, Уинтер? — подталкиваю, желая броситься к ней, но ноги приросли к мраморному полу, позволяя Уинтер решать самой.

Ее глаза поднимаются на мои, губы приоткрываются. Мой живот сжимается в ебучий узел, пока я жду ее ответа. Потому что знаю себя достаточно, чтобы понимать: если она сейчас не вступится за «нас», я уйду. А я не хочу уходить.

— Всего, — шепчет она, слово срывается с ее губ волной. Маленький порыв, словно ветерок. Оно путешествует, вплетаясь в мои уши, и прежде чем успеваю осознать, она идет ко мне.

Делаю два широких шага навстречу, хватая ее за лицо, когда достигаю. Она обвивает руками мою талию, притягивая к себе за поясницу, и я впиваюсь губами в ее. Кокос, ваниль и страсть затопляют чувства. Пальцы Уинтер впиваются в мышцы, пока мой язык вторгается в ее рот, будто я пытаюсь прощупать и исследовать ее гланды. Она толкает меня в грудь, но я наклоняюсь вперед, не готовый расстаться с ее ртом.

— Алек, — выдыхает она в наш поцелуй.

Отрываю губы от ее, проводя языком по зубам, прежде чем мы разомкнемся.

— То, что ты сказал Хейдену… — ее тон полон искренности, которая сжимает мою грудь тисками. — Ты причинил мне боль.

— Знаю, — говорю, прижимая лоб к ее.

— Твои слова причинили мне боль.

— Знаю, Уинтер.

Впиваюсь пальцами в ее щеку, ненавидя себя за то, что заставил ее чувствовать. За то, что втянул ее в бесконечный пиздец моих отношений с Хейденом.

Ее глаза скользят по моим, посылая мольбу быть нежным с ее сердцем.

— Не делай так снова.

Качаю головой.

— Не буду.

Целую кончик ее носа, веки, затем мягко губы. — Что в тебе такого, что заставляет меня возвращаться снова и снова, хотя терпеть не могу девяносто восемь процентов населения мира?

Она улыбается в мои губы. — Я не терплю твою херню.

Ухмыляюсь, заставляя наши зубы стукнуться.

— Нет, определенно не терпишь.

Растворяю улыбающиеся губы в ее, впитывая ее, поглощая, снова делая нас одним целым.

— Ты мое любимое оружие, — выдыхает она в наш поцелуй.

Опускаю руки к ее заднице, сжимая пальцы на ее ягодицах до синяков, и поднимаю ее. Ноги инстинктивно обвиваются вокруг моей талии.

— Ты моя любимая цель, — говорю, вводя язык в ее рот, пробуя, нуждаясь в ней. Член грозит разорвать штаны, если я его не освобожу.

Открывая дверь пинком, шагаю в свою комнату, пока колени не ударяются о матрац, затем укладываю ее на кровать. Ослабляю галстук, снимаю его и швыряю на пол. Затем расстегиваю рубашку, желая оторвать все пуговицы. Уинтер широко раздвигает для меня ноги, платье собрано вокруг талии.

Чертова адская бездна. Я уничтожу ее.

Швыряю рубашку на пол, затем опустошаю карманы на тумбочку, как раз в тот момент, когда телефон вспыхивает светом в темной комнате от полученного сообщения. Уинтер вскакивает, опираясь на локти с недовольной гримасой.

— Ты же не написал женщине, правда?

Уголок моего рта приподнимается в усмешке.

— Эй, ты ревнуешь?

Смешок поднимается у нее в груди. Она сужает глаза на мои, пока я провожу руками вверх по ее бедрам, зацепляя пальцами верх трусиков.

— Нет, просто проявляю собственнические чувства. Это женщина?

Стягиваю ее трусики по бедрам, крепко удерживая усмешку. Она ревнует, чертовски ревнует.

— Я написал Престону, Малышка Бульдог. По причинам неведомым, у меня нулевой интерес к другим женщинам. Только к тебе. Даже несмотря на то, что ты самая сейсмически выводящая из себя женщина, которую мне когда-либо доводилось знать.

Уинтер наклоняется вперед, садясь на край кровати. Стаскиваю с нее платье через голову и швыряю на пол. Ее руки мгновенно протягиваются вперед, и пальцы лихорадочно расстегивают мои брюки. Она стягивает их вниз вместе с боксерами, освобождая мой каменный член. Ступаю из брюк, пока Уинтер одной рукой сжимает мой ствол, а другой – яйца.

— Блядь, — скрежещу я, становясь еще тверже, когда она одновременно дрочит и сжимает.

Продеваю обе руки в ее волосы, сжимая ее голову, пока она опускает рот на мой член.

— Господи.

Скриплю зубами, когда ее язык обводит головку, слизывая предэякулят, будто это ебанное тающее эскимо.

— Моя, Уинтер. Ты, блядь, моя.