Полуночные признания

Глава 28

Лязг, лязг, лязг, лязг, лязг…

Пронзительный звон вилок и ложек о бокалы вина и шампанского наполняет зал, словно назойливое напоминание: свадьбы – не более чем вековая традиция чепухи. Каждый раз, когда гости стучат столовыми приборами по стеклу, Сондра и Престон целуются.

Очаровательно.

Уинтер встает с места – между нами Престон и Сондра. Ее серебристое атласное платье струится по бедрам и заднице так восхитительно, что я едва не приподнимаю стол для свадебной свиты на шесть дюймов⁶⁶ членом, с которым можно выиграть фехтовальный поединок.

Ее карамельные волосы убраны в плетеный пучок, обнажая нежную стройную шею – так и хочется прикоснуться губами. Тонкие бретельки платья открывают гладкие плечи, а вырез сзади опускается до середины спины. Ее загорелая, гибкая спина… Представляю, как провожу по ней руками, пока наклоняю ее… Блядь.

А потом она улыбается. Ее сочные губы – кроваво-красные. Клянусь Богом, не пойму: воплощение ли она дьявола или проклятый ангел. Хотя, полагаю, это одно и то же, не так ли?

Лязг, лязг, лязг…

Еще звон. На свадьбах всё гремит, блядь.

— Привет… — голос Уинтер звучит в микрофон. Шум толпы стихает, переходя в тишину. — Спасибо, Макс, за потрясающий тост. Я сдерживала слезы часов девять, а ты не помог.

Гости смеются, завороженно глядя на Уинтер.

— Эм, большинство здесь знают меня, но для тех, кто нет, – я Уинтер Соммерс, подружка невесты Сондры и лучшая подруга на всём белом свете.

Она улыбается. Нижняя губа дрожит – она нервничает. Хочу обвить ее и прошептать на ухо, что бояться нечего. Все в этом зале так же пленены ею, как и я.

Сондра протягивает руку, вплетая пальцы в пальцы Уинтер. Та улыбается шире.

— У нас с Сондрой, Дотти и Китом есть поговорка: любовь как примерка одежды. Всю жизнь ты примеряешь людей, пока не найдешь идеальную пару. Одни сидят хорошо, но не красят, другие красят, но не совсем… твои.

— А некоторые… — она поворачивается к Сондре, давая мне полный вид своего прелестного лица, — …некоторые облегают тебя, как вторая кожа, — она опускает взгляд, сглатывает. Улыбка меркнет, и я уже на краю чертова стула.

—Когда находишь то, что подходит идеально — вот тогда жизнь как будто щелкает и встает на свое место.

Ее глаза скользят к Сондре, затем – мимо плеча Сондры, мимо Престона – прямо на меня. Лишь на секунду, но так и было.

— Когда ты встретила Престона, мы знали – он твоя пара. Он облепил тебя, как вторая кожа, и ваши жизни щелкнули – встали на нужное на место. Я невероятно рада, что видела, как ваша любовь зрела и превратилась в ту клятву быть вместе навсегда, которую вы сегодня дали друг другу.

Женщины в зале вытирают слезы, как и Сондра. Глотаю комок, размером с мяч для пляжного волейбола, застрявший в глотке.

— Береги ее, Престон. Будь ее человеком, а взамен она будет любить тебя беззаветно – ведь такова ее любовь. Я… нет, мы… — она указывает на Дотти и Кита, — счастливы принять тебя в нашу семью. Поздравляю вас.

Сондра встает, обнимает Уинтер. Они держатся в объятиях под аплодисменты и крики толпы. Затем Уинтер проходит за креслами Сондры и Престона, протягивая мне микрофон.

Встаю и, не думая, обвиваю ее талию, будто мы магниты.

— Это было прекрасно, Уинтер, — шепчу на ухо, целую щеку, забираю микрофон. Она робко улыбается и садится.

Изо всех сил отрываю взгляд от Уинтер, обращаясь к притихшему залу. Толпы для меня не проблема: очаровывать людей – мой конек. Любовь – вот о чем я не знаю ни хрена. А Уинтер только что так элегантно выразила ее суть, что чувствую себя муравьем рядом с ней.

Прочищаю горло, улыбаюсь. — После такого тоста сложно выступать… — зал смеется. — Спасибо, Уинтер.

Поворачиваюсь к Престону. Его самодовольная ухмылка говорит: он вот-вот рассмеется над моей неестественностью.

— В первую ночь, когда Престон встретил Сондру, он позвонил мне. Помню, потому что в Лос-Анджелесе был час ночи, а в Нью-Йорке, где я жил, четыре утра. Не слышал от него такого восторга с одиннадцати лет, когда он получил первые ролики.

Мои плечи дергаются от смеха, зал тихо подхватывает.

— Он сказал, что встретил женщину в клубе и влюбился. Точка. Провел три часа, пытаясь узнать ее под оглушительные биты, и этого хватило, чтобы убедиться: он влюблен. Естественно, я решил, он пьян… — новый смешок зала.

— В последующие месяцы он рассказывал, как они снова и снова виделись. Чем больше времени вместе, тем глубже он погружался. Я ждал подвоха, потому что, честно, кто, черт возьми, встречает жену в ночном клубе? Эм… — почесываю щетину на челюсти. — Ответ – Престон. Престон, потому что он встретил.

Бросаю взгляд на Уинтер – ее глаза застланы непролитыми слезами. Ребра сжимают сердце.

— Потом я приехал в Лос-Анджелес и впервые увидел их вместе. Я понял: он прав. Он так явно любил ее, и я видел почему. Не только потому, что она потрясающая, а потому, что вписалась в его жизнь естественно и идеально, будто они всегда были вместе. И ты права, Уинтер… — смотрю на свою девушку, которая теперь смахивает слезы с розовых щек. — Сондра – его человек, а он – ее. Поверьте, я знаю людей – я юрист.

Зал смеется, аплодирует, свистит. Престон встает, пожимает мне руку. Передаю микрофон диджею, который, слава богу, объявляет, что танцпол скоро откроется.

Лязг эхом отражается от стен – гости снова и снова требуют поцелуя. Кто-то идет к бару. Уинтер встает, шепчет что-то Сондре, берет сумочку со стола и направляется к коридору с туалетами.

— Мы разберемся, — сказал ей. Так я избегал правды: согласился на наш дурацкий план, потому что хотел Уинтер так, как не хотел никого. Я испытывал себя. Способен ли я на это? Смогу ли осчастливить ее? Будет ли меня достаточно? Нельзя отрицать мои чувства к ней – девушке с двумя сезонами в имени.

Встаю, хочу... должен поговорить с ней. Сказать, что нам не нужно «разбираться», потому что я не отпущу ее. Не могу. Уинтер заполнила пустоту, о масштабах которой не подозревал. Она стала тем, без чего, оказывается, не могу. В ней всё, что я хочу в спутнице, всё, что жажду в минутах былого покоя. Теперь мне ясно: мое ощущение, что жизнь удалась, было иллюзией; я кормил ее лишь тем, что считал для нее необходимым. Теперь знаю, что ей нужно нечто совершенно иное. Нечто малое и дерзкое, храброе и уязвимое, с карамельными волосами, алыми губами и голосом, в котором оживают мои страхи и желания. Ей нужна Уинтер.

Когда подхожу к коридору, Гэри преграждает путь.

— Алек, выпьем?

— Да, сэр. Покажите путь… — глотаю досаду, откладываю просьбу к Уинтер быть моей – завтра, послезавтра и далее.

Берем напитки, устраиваемся у высокого столика в другом конце зала – так проще слышать друг друга под музыку.

— Великолепная речь, Алек. Браво, — он говорит в бокал, прежде чем сделать долгий глоток виски. — Публичные выступления – не мое. Уважаю тех, кто умеет.

— Спасибо. Честно, чувствовал себя неуклюжим.

Он смеется.

— Вовсе нет. Вы прекрасно справились.

Осматриваю зал в поисках Уинтер – не вижу. Знаю свою девушку: наверняка плачет в кабинке туалета – вся эта романтика делает ее счастливой до слез. Она признается в романтичности, но никогда – в ее глубине. Особенно при мне – мужчине, отвергающем любовь. Это ее огорчает, без сомнений.

— Простите за сыновей. Они очень защищают сестру. Тем более после смерти матери.

— Не извиняйтесь, Гэри. Честно, я рад. Я и сам стал ее защищать – понимаю их порыв, — медленно отпиваю виски. — Не то чтобы она нуждалась. Она – настоящий бульдог, как никто другой.

Он запрокидывает голову со смехом. — Так и есть, Алек. Прямо как ее мать. Почти копия.

— Слышал.

— Она рассказывала о Джоли?

— Немного. Откровенно? Я детально изучил дело. Надеюсь, вы не обижены, просто… это мой способ понять.

— Не обижен. Хотя судебные отчеты не расскажут, что чувствует дочь.

— Вы правы. Извините. Кажется, мне многому надо учиться в общении с людьми. Ваша дочь мне помогает.

— Она всегда считала своим долгом чинить людей.

Ауч.

Он тепло улыбается, но я чувствую приближение предупреждения.

— Впервые я встретил Джоли на крыльце своего дома. Никогда не видел ее там раньше, а дом был большой, с частыми съемщиками. Потому решил, что она новенькая или мы просто не пересекались. Я был нагл и упрям, едва за двадцать – мои недостатки от меня ускользали.

Он вращает янтарную жидкость в бокале, губы растягиваются в ностальгической улыбке.

— Хотя надо было на работу, я завел разговор, переросший в ланч, затем в прогулку по району. Она была так прекрасна. Длинные карамельные волосы, нежные веснушки на щеках и носу, стройные ноги… Не понимал, почему она уделяет мне время. Я самонадеянный и напористый, она – мягкая, переполненная страстью. Пропустил рабочий день, но провел его, узнавая будущую жену.

— Окупилось в итоге, — говорю, снова осматривая зал – Уинтер всё нет.

— Согласен, — возвращает меня к разговору Гэри. — Окупилось для меня. Она была выше моих заслуг. Но как понять, что ты достоин их?

Вот оно – предупреждение.

— Я попросил Джоли встречаться на крыльце перед работой. И она приходила. Каждый день два месяца, пока не согласилась на свидание. Тогда я узнал, что в первый день она ждала подругу. Она не жила в том доме. Более того – в другом конце города. А в Лос-Анджелесе две мили без машины – как десять. Час пути, две пересадки, и она появлялась с улыбкой, чтобы видеть меня пятнадцать минут.

Поднимаю взгляд – Уинтер у края танцпола. Она смотрит на меня, улыбается, затем смеется над словами Кита.

Этот смех… она так прекрасна, когда смеется. Воротник рубашки душит, воздух густеет.

— Я спросил, почему она не сказала. Это же избавило бы ее от хлопот. Ее ответ? Потому что я попросил. Вот и всё.

Он пожимает плечами.

— Потому что попросил. Она полюбила меня с первого взгляда. Если Джоли любила, то беззаветно. Ставить себя и свои нужды на последнее место было для нее естественно. И хотя я тогда был мудаком, любил ее глубоко. Благодарен, что она нашла меня, а не какого-нибудь ублюдка, который воспользовался бы ей.

Гэри прищуривается. Он пытается понять, кто я на самом деле. Пожинать ли плоды жертв Уинтер или жертвовать своими нуждами.

— Как я говорил, Уинтер – вылитая мать, — продолжает он. — Сердце в руках, переполненная страстью, готовая любить беззаветно… Я не говорил с Брайаном, когда они начали встречаться. Вечно буду жалеть. Пытался быть… — плечи дергаются от беззвучного смеха, — прогрессивным. Когда он изменил ей, она была раздавлена. А когда бросил – винила себя. Она слишком долго гадала, что сделала не так. Потребовались месяцы, чтобы ее гнев пробился, и она поняла: это он ее недостоин.

Гэри глубоко вдыхает, выдыхает, словно сбрасывая кожу.

— Но Брайан был мудаком.

Он смеется.

— Вы же не мудак, Алек?

Знающая улыбка мелькает на моем лице. Так вот она какая – «отцовская беседа»? У меня ее никогда не было – я не встречался серьезно. Уж точно не ожидал прочувствовать такое в тридцать два.

— Уверяю, Гэри, не хочу причинять Уинтер боль.

Я лучше закопаю себя заживо.

— Хорошо. Убедитесь, что она не стоит на том крыльце каждый день в ожидании крохи вашего внимания, жертвуя своими нуждами. Потому что она будет, Алек. И сделает это, не задумываясь, но должна ли?

С этими словами Гэри улыбается, допивает виски, встает и уходит.

Снова нахожу свою девушку в толпе. Она смеется, счастлива, покачивается под музыку. А Уинтер в своей стихии – великолепное зрелище.

«Сердце в руках, переполненная страстью, готовая любить беззаветно».

Слова Гэри звонят в ушах, пока смотрю на нее с друзьями. Я хочу Уинтер в своей жизни сильнее всего на свете. Жажду ее, нуждаюсь в ней. Но как наркотики, к которым пристрастились мои биологические родители, знаю: меня усыпили ложным чувством счастья, ложной уверенностью, что заслуживаю эту эйфорию.

«Не привыкай, это всегда уходит», — говорила моя биологическая мать, когда меня находило счастье. «Рассеивается, как конец грозы».

Уинтер чиста, честна, любима – так, блядь, беззаветно любима. Любовь существует для таких, как она. Она умеет ее лелеять, а не ломать и дробить на осколки. Мои лозы опутают ее, мои шипы вопьются в кожу, проникнут в кровь. Моя темная сторона – корень того, кто я есть, – обовьет ее сердце и задушит, пока она не станет такой же темной.

«Ты всегда нуждаешься, берешь, хочешь… — голос матери звенит в ушах. — Берешь, берешь, берешь… Тебе нужна одежда, помощь с уроками, еда, любовь, бла-бла-бла… Ты – эгоистичное созданьице, которое никогда не познает любви, как твой папаша. Думаешь, раз ты из меня вылез, я должна тебя любить? Так же и мое дерьмо, Алек, а я его не люблю. Любви не существует, смирись. А теперь хватит реветь и приберись».

Острые клыки прошлого впиваются в мою потребность превзойти его. Отвратительное знание, что я всё равно потеряю Уинтер, оставляет на языке металлический, горький привкус.

Сердце в руках, переполненная страстью, готово любить беззаветно.

Ты – эгоистичное созданьице, которое никогда не познает любви.

Стискиваю зубы, пока челюсть не гудит от боли. Теперь ясно, что минуту назад я обманывал себя…

Я не заслуживаю прекрасных вещей.

Блядь.