Полуночные признания

Эпилог

Десять месяцев спустя…

Смотрю на спящее лицо Уинтер, и мой разум блуждает по всем тропам, что привели меня к этому дню. По каждой моей ошибке и моменту, когда я искренне верил, что не заслуживаю ее. По каждой веселой шутке, которой мы делились; каждому случаю, когда она впускала меня в свою жизнь и сердце… По всему.

Моя мать когда-то говорила, что я не заслуживаю прекрасных вещей. Она говорила, что любви не существует, а если и существует, то я не буду ее достоин. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что моя душа не была целиком, по сути своей, плохой. И что то, что я мог предложить Уинтер, было не той частью меня, что испортили родители, а той, что исцелилась, когда я понял, что люблю ее.

Никогда не хочу думать о том, чем закончилась бы моя жизнь, не встреть я ее. Насколько бесцветным и унылым остался бы этот мир, не зажги она фитиль и не спали всё вокруг дотла, пока я не увидел лишь ее и нас, восстающих из пепла.

Теперь лелею каждый миг с ней. Каждая улыбка, которой она меня награждает, и каждый смешок, который я из нее вытягиваю, – это гребаная нирвана. Каждый поцелуй, прикосновение и взгляд питают мою душу, пока та, которую пытались разрушить мои родители, не исчезает, а та, что слил с ее душой, не остается.

Убираю прядь ее карамельных волос с лица, наклоняюсь и мягко целую ее губы. Она шевелится, затем с сопением кутается в одеяло. Мои губы расплываются в широкой улыбке. Чертовски восхитительно.

— Детка… — провожу кончиками пальцев по ее щекам, затем по лбу и целую ее трепещущие веки. — Уинтер, детка, проснись…

Она поворачивает лицо к подушке с тихим стоном, затем ее глаза медленно открываются.

— Алек? — она подносит руку к лицу и трет сонные глаза.

— Да, детка, это я, — наклоняюсь и мягко целую ее губы. — Пойдем. У меня для тебя сюрприз.

Она вытягивает руки из-под одеяла и выгибает спину.

— Который час?

— Полночь.

На ее губах появляется ленивая улыбка, и она смотрит на меня, теперь уже более бодрая.

Наша кровать. С тех пор, как мы впервые заснули в моей квартире, кошмаров у меня не было. Одного лишь факта, что с этого момента буду делить свою жизнь с Уинтер, было достаточно, чтобы держать демонов подальше. И, наверное, можно сказать, я наконец обрел покой.

— Пошли, — говорю я, откидывая одеяло, и встаю.

Она садится, поворачивается и спускает ноги с края кровати.

— Я выжата. Сондра продержала меня на телефоне до десяти вечера, выбирая имя для малышки Белл.

Когда она встает, одетая лишь в трусики и белую хлопковую майку, мне хочется швырнуть ее обратно на нашу кровать и снять с нее одежду зубами, но я сдерживаюсь. Это будет после…

Накидываю ей на плечи шелковый халат, который подарил на нашу первую годовщину – один месяц вместе, и она по очереди продевает руки в рукава.

— Она выбрала имя? — спрашиваю.

— Она собирается обсудить варианты с Престоном, но, думаю, ей больше всего нравятся Мейзи и Ронни.

— Мейзи, — хором говорим мы и смеемся.

Беру ее за руку и веду из нашей спальни.

— Куда мы идем?

— На кухню, — говорю, втирая большой палец в ее ладонь, ощущая шелковистую кожу. — Мы в последнее время как корабли в ночи. С моей и Хейдена работой сверхурочно после ухода отца на пенсию, твоей большей загрузкой и помощью Сондре с детской… Мы видимся, но у нас нет общих моментов. Мне не хватает этого, не хватает нас.

— М-м, — она мурлычет. — Мне тоже.

Мы выходим из коридора в гостиную открытой планировки, выходящую в столовую и кухню. Свет от свечей, которые я зажег и расставил по всей общей зоне, озаряет открытое пространство теплым мерцающим оранжевым сиянием и глубокими тенями.

— О-о-о, Алек, что это?

— Хочу поесть с тобой мороженого в полночь, Гримм.

Она улыбается, и даже в этом тускло освещенном помещении ее взгляд сияет ярко и искрится для меня. Никто никогда не смотрел на меня так, как Уинтер, и с тех пор, как мы воссоединились, я поставил своей жизненной миссией давать ей знать, как ценю это, насколько бодрящей для меня стала эта искра в ее глазах.

Подвожу ее к острову, поднимаю и усаживаю прекрасную попку на белую с золотом мраморную столешницу, и она вскрикивает, когда холодная поверхность касается голых бедер.

Эту столешницу она выбрала сама. После того, как Уинтер переехала ко мне, я предложил ей идею – найти место, которое мы выберем вместе. Я любил свою старую квартиру, но она была холодной, отстраненной, минималистичной – местом, где тосковал по ней и тонул под тяжестью ее потери.

Мне нужен был совершенно новый старт с моей девочкой. И всего через месяц мы нашли это место. В нескольких милях от дома моих родителей. Это всё еще квартира, но здание старше и не такое напыщенное. В нем есть очарование старого Лос-Анджелеса и эксцентричные соседи. В ту минуту, когда мы вошли в здание, я поморщился от запаха горящих благовоний и пробормотал что-то под нос из-за звуков акустических гитар, доносящихся из-за закрытых дверей, мимо которых мы проходили, но один взгляд на Уинтер сказал мне, что мы нашли наш дом. В тот день она искрилась. Я не мог быстрее начать оформлять документы, чтобы дать моей девочке то, чего она хотела.

Признаем честно, мог бы выкупить весь этот квартал, если бы захотел, но Уинтер учит меня жить проще и брать только то, что нужно, когда это нужно. Прямо сейчас – и, подозреваю, всю оставшуюся жизнь – всё, что мне нужно, это она. Так что, квартирка с кирпичными стенами и толпой эксцентричных соседей – самое то.

К тому же, соседи не так уж плохи. Иногда нас приглашают на вечеринку с тапас и вином, где все поверхности в квартире завалены мясными нарезками, и я киваю во время разговоров о варке собственного IPA⁸⁰ и фрисби-гольфе, но видеть, как моя девочка улыбается и смеется, говорит о книгах и искусстве с людьми, которые ей близки, – всё это того стоит.

Плюс, единственное, что нам нужно было обновить, – это гардеробные и кухня.

Она сказала: «Мы же не можем вести полуночные беседы в устаревшей кухне, правда?..». Так что мы ее поменяли.

Не теряя времени, достаю мороженое «Фиш Фуд» из морозилки и ложку из ящика рядом с холодильником. Прижимаю коробку с мороженым к внутренней стороне бедра Уинтер, она вскрикивает и хихикает, раздвигая ноги, чтобы я мог встать между ними. Она снимает крышку с коробки, зачерпываю щедрую ложку и кормлю ее.

— Расскажи мне о своем дне, — говорю.

Она улыбается, проглатывая мороженое, и смотрит, как я облизываю ложку.

— Работа была напряженной, как всегда. У нас теперь несколько новых редакторов, так что скоро должно стать легче. Я встретилась с Ребеккой на раннем ланче в центре, было хорошо, — она смеется. — Она встречается с тем парнем, которого встретила у своего офиса. «Кикбоксером», как она его называет.

Смеюсь, проводя свободной рукой вверх-вниз по ее теплому бедру. Слышать это приятно. Уинтер и Ребекка стали очень близки с тех пор, как мы официально оформили наши отношения. Сначала я боялся, что испортил всё безвозвратно, приведя Ребекку на ту встречу в дом Престона. Оглядываясь назад, не могу поверить, что вообще думал, будто всё пройдет нормально. Это лишь показывает, насколько я тогда был монументально бестолковым.

Морщусь, вспоминая то время в моей жизни. Когда думал, что потерял единственное, что хоть сколько-то имело значение. Слава Богу, Уинтер достаточно потрясающая, чтобы пройти мимо моих косяков и впустить меня. Даже ее готовность узнать Ребекку и ввести ее в «Бесстрашную четверку» – которая теперь, наверное, «Бесстрашная пятерка» – это так похоже на Уинтер.

Сердце в руках, переполненная страстью, готовая любить беззаветно… Вот моя девочка.

— О! — продолжает она. — Я узнала, что мне нужно поехать на подписание книг в Вегас с Уэсом в следующем месяце. Если сможешь взять отгул, можешь поехать с нами. Или мы с тобой можем полететь отдельно. Подписание в субботу, буду там весь день, но Уэс уезжает в воскресенье утром. Могу взять выходной в понедельник, и мы останемся на лишний день. Немного азартных игр… Шведские столы «всё включено»… Разбавленное барное пойло в казино…

Улыбаюсь, целую кончик ее носа своими холодными губами. Ненавижу Вегас. Старый Вегас слишком стар, и ковры везде требуют замены. А новый Вегас не намного лучше с его поддельной роскошью и ночными клубами. Это рассадник плохих решений, безвкусной атмосферы и пищевых отравлений. Но, опять же, нет на этой планете ничего, чего я не сделал бы, чтобы моя девочка была счастлива. И эгоистично, но буду делать это всю оставшуюся жизнь, чтобы видеть ее улыбку и ощущать ликование, исходящее из ее пор.

— Посмотрю, что смогу сделать.

— Оу! — она возбужденно подпрыгивает. — Ты помнишь Тару из моего офиса?

— Это та, с бессчетным количеством кошек и парнем-геймером? — спрашиваю, давая ей еще одну ложку мороженого.

— М-хм, — она проглатывает. — Она поймала его на измене с его сестрой.

Мои глаза сужаются. — Повтори…

— Оказалось, его «сестра», приехавшая из Денвера, на самом деле бывшая девушка из Квинса, — она смеется.

— Святое дерьмо, — говорю.

— Ага. Вот мудак.

— Она в порядке? — накладываю еще одну ложку.

— В восторге. Неделями пыталась выгнать его. Тунеядец-изменщик, — она закатывает глаза, открывая рот, пока кормлю ее еще одной ложкой. — М-м-м, так вкусно. Что-нибудь крутое случилось с тобой сегодня?

— Мы с Хейденом ездили в то старое здание «Gianetti’s» на Четвертой и Касл. Он думает его купить.

— Купить ресторан? — она наклоняет голову. — Зачем ему ресторан? Мало дел в фирме?

— Он хочет купить его для нашей мамы.

Она ахает. — Боже мой, Алек, Мидж будет в восторге.

— Зданию нужен серьезный ремонт, но у нее всегда была мечта иметь что-то подобное в качестве хобби. Ей стало скучно после ухода из дизайна. Ему придется нанять управляющий персонал, чтобы бизнес работал гладко и всё не легло на нее, но, думаю, это отличная идея.

— О, я тоже так думаю, — ее улыбка растягивается, обнажая прекрасные зубы. — Правда. Хейден действительно стал лучше, да?

— Он всё еще мудак.

Смеюсь, затем отправляю еще одну ложку мороженного себе в рот. — Его ассистентка уволилась. Уже третья за два месяца. Я всё говорю ему, что он слишком, ну, мудак, но… ты же знаешь Хейдена.

— Да, ну, он лишь наполовину человек, — дразнит она. — Хотя бы признай его заслуги.

— Хестер Лэтхэм приводит свою дочь в фирму и, пока не найдет ей подходящую должность, поручил Хейдену давать ей задания, чтобы она помогала ему, пока он не найдет нового ассистента. Само собой, Хейден воспринимает это не очень хорошо.

— Почему? Разве ему не нужна помощь?

— Да, но он не хочет ее помощи.

Она смеется, морща свой милый носик. — Почему? Что с ней не так?

— Ничего. Пиппа замечательная. Мы росли с семьей Лэтхэм. Проводили каждое лето в их пляжном доме на Нантакете, слушая, как мой отец и Хесс рассказывают историю за историей о своем гарвардском наследии и днях в колледже. Они проводили зимы в нашем домике в Аспене, катаясь на лыжах и потягивая горячие тодди⁸¹, любуясь заснеженными горами… Было здорово. Я, Хейден и Пиппа были единственными детьми в комнате, полной чопорных стариков… — смеюсь, вспоминая, как Хейден воровал бутылки с ромом и шампанским, чтобы мы могли выпить у воды или в гостиной, пока наши родители и их друзья думали, что мы играем в видеоигры и пьем слишком много газировки.

— Вообще-то, когда я об этом думаю, считаю, это было единственное время, когда мы с Хейденом ладили. Похоже, его дискомфорт рядом с Пиппой заставил его принять меня. Пиппа на четыре года младше нас. Он всегда говорил, что не хочет, чтобы «малышка» таскалась за нами, но она почти не капризничала. Была милой и довольно забавной, смотрела на нас снизу вверх, понимаешь? Хейдену она просто всегда не нравилась, и я имею в виду не в хорошем смысле.

— Ну, это не совсем удивительно. Хейден ненавидит всех.

— Да, но ее он действительно ненавидит.

— Он и тебя тоже действительно ненавидел. Как у вас с ним дела сейчас?

Вопрос застает меня врасплох. В основном, потому что десять месяцев назад он вызвал бы во мне негативные эмоции. Поднял бы давление, и я разозлился бы только от одной мысли о Хейдене. Но теперь нет. Мы прошли долгий путь. Целую жизнь, наверное.

У нас всё хорошо… мы братья.

— У нас всё хорошо. Боялся, что дополнительные часы, проведенные вместе в фирме, усугубят наш прогресс, но Хейден стал относиться к своей должности серьезнее. Став старшим партнером, я и совет директоров решили бросить его на глубину и погрузить в более громкие дела.

Уинтер смахивает прядь волос с моего лба, и прикосновение ее маленького мягкого пальчика заставляет немного крови прилить к члену.

— Он тонет или плывет?

Улыбаюсь. — Он гордо плывет, детка. Помимо его прежнего небрежного отношения к карьере, Хейден – прирожденный юрист. Возможно, он даже более беспощаден, чем я.

— Не может быть, — она дьявольски усмехается, и еще немного крови приливает ниже пояса.

Наклоняюсь и мягко целую ее, ощущая вкус сливочного мороженого на ее губах. — Есть еще кое-что… — говорю, втыкая ложку в мороженое и ставя ее рядом с нами на столешницу. — Я купил тебе кое-что. Собирался подождать, чтобы вручить, но к черту. Не хочу ждать.

— Это не ресторан, надеюсь?

Смеюсь. — Нет, не ресторан. А что, ты хочешь ресторан?

Она покачивает головой со смешком. — Нет. Хотя, может, книжный магазин когда-нибудь…

Мысленная заметка: купить Уинтер книжный магазин.

— Твое желание – команда к действию.

Провожу руками вверх-вниз по ее бедрам, согревая их теплом. — Это просто кое-что. Понял, что хочу дать тебе это с той минуты, как ты согласилась быть моей.

— Алек, тебе не нужно было ничего покупать.

Открываю ящик рядом с ее ногами.

— Тебя достаточно, — добавляет она. — Тебя и этих кубиков пресса достаточно. Тебя, этих кубиков пресса и этого гигантского чле… — она замолкает, слова застревают в горле, когда моя рука достает из ящика открытую бархатную коробочку, и блеск бриллианта внутри ловит мерцание свечей.

Ее глаза медленно поднимаются от бархатной коробочки к моим.

— Уинтер Элизабет Соммерс, мое любимое время года… Ты мой самый любимый человек на этой планете. Ты делаешь мою жизнь теплой и яркой, и я не могу прожить ни дня больше, не имея возможности называть тебя своей женой.

Ее губы приоткрываются, но слов нет. Она кладет руки мне на плечи и спрыгивает со столешницы, чтобы встать передо мной. Сердце колотится в горле, и, хотя знаю, что она любит меня достаточно, чтобы сказать «да», в такие моменты появляется тот маленький мерзкий голосок.

Она никогда не полюбит тебя достаточно. Ты недостаточно хорош для нее. Слишком эгоистичен, слишком поврежден…

Отмахиваюсь от дерьма в голове, которое, – знаю – неправда, и опускаюсь на одно колено, одетый лишь в черные подштанники и улыбку.

— Я люблю тебя, Уинтер. Думаю, всегда любил, и знаю, мы вместе не так долго, но… Хочу пересмотреть условия.

Ее большие карие глаза моргают несколько раз, прежде чем губы приоткрываются на дрожащем вздохе. — Каковы ваши условия, мистер Фокс? — выдыхает она, выглядя ошеломленной, но ликующей.

— Выходи за меня замуж. Выходи за меня, и я сделаю тебя самой счастливой женщиной на планете. Никогда не устану от тебя, никогда не захочу ничего больше, чем удивительную жизнь, которую мы построим вместе, и никогда не буду сомневаться, что у нас есть всё необходимое друг в друге.

Слезы наливаются в ее прекрасных медово-карих глазах, и я знаю... знаю, что единственное, о чем буду жалеть отныне и впредь, – это то, что не нашел ее раньше.

— Также, — добавляю. — Буду дарить тебе лучшие оргазмы в твоей жизни. Так часто, как захочешь: каждый день, до конца наших дней. И детишек, дам тебе детишек тоже.

Ее улыбка достигает глаз, и смешок пузырится в ее груди.

— Одно условие…

Выпрямляюсь во весь рост, глядя вниз на мою девочку, достаю кольцо из бархатной коробочки и швыряю коробку на столешницу. — Называй.

— Хочу минимум троих детей. И собаку. О, и хочу поехать во Францию на медовый месяц. Париж – город любви, в конце концов…

Прерываю ее своим ртом. Обвиваю руками талию и втягиваю ее глубже в наш поцелуй, прижимая свое твердое тело к ее мягкому с такой страстью, что боюсь лопнуть.

Слегка отстраняюсь.

— Согласен. Разрешение надеть кольцо прямо сейчас?

— Разрешение дано.

Наши зубы стукаются, когда я улыбаюсь в ее рот, затем отстраняюсь и беру ее руку в свою. Надеваю чертовски огромный бриллиант, который стоил дороже трех моих машин вместе взятых, на ее палец и целую костяшки.

— Оно прекрасно, — мурлычет она. — Откуда ты узнал, что я предпочитаю розовое золото платине?

— Знаю свою детку… — говорю, затем поднимаю ее за ее роскошную попку.

Она вскрикивает, обвивая ногами мою талию, и хихикает мне в шею. Лучшее чувство во всём блядском мире.

— Пойдем заделаем тебе детишек, — говорю я, шагая через столовую в коридор.

— Ни за что, не сейчас, — она хихикает и извивается у меня на руках. — Сондра блюет с утра до ночи уже три недели. Она даже сыр не может есть. Представляешь? Никакого сыра! Плюс, я пока не хочу делиться тобой.

Она целует мою шею, заставляя член оживать в трусах.

Пинаю дверь нашей спальни и роняю ее на нашу кровать.

— Хочу минимум один год только для нас, — говорит она. — Обнимашки, смех, полуночные свидания с мороженым и те оргазмы, которые ты мне пообещал.

Ее слова тают во мне, как лучи солнца. Эта женщина, женщина, от которой мое сердце бьется чаще, а мысли блуждают к ней, где бы я ни был и чем бы ни занимался, безумно и глубоко влюблена в меня.

И я безумно и глубоко влюблен в нее.

— Ладно, никаких детишек в тебе… — забираюсь на нее, ее ноги широко раздвигаются, чтобы впустить меня. — Тогда на твои сиськи. Куча детишек на твоих сиськах.

Звук ее смеха преображает мир вокруг, и в этот миг вся моя жизнь — словно кусочки пазла — встает на свои места. С той самой секунды, как она согласилась разделить со мной жизнь, это ощущение чистого совпадения пульсирует в каждом нашем мгновении. Забавная штука – иметь внутри больше любви, чем знаешь, что с ней делать. Любви, настолько глубокой и всеобъемлющей, что она меняет то, как ты видишь цвета, слышишь звуки и чувствуешь – и внутри, и снаружи.

Моя мать говорила, что у меня никогда не будет любви, что ее не существует. Но это было правдой только для нее. Я тогда не понимал того, что теперь полностью чувствую в каждом атоме своего существа. Любовь существует только тогда, когда ты встречаешь человека, предназначенного пробудить ее в тебе.

Любовь существует. Как существуют деревья. И голод, и звезды. Это осязаемая вещь, которая одновременно добавляет вес твоему сердцу и делает тебя невесомым. Это акварель эмоций, моментов и опыта, которые ждут тебя, если просто откроешься ей.

Тогда я этого не понимал. Был слишком зажат, слишком поврежден, чтобы позволить себе это почувствовать.

Затем я нашел Уинтер Соммерс, женщину с двумя временами года в имени.

Любовь, черт возьми, существует. Теперь понимаю это.

КОНЕЦ