Полуночные признания

Глава 6

Мне нужно сбросить напряжение.

Чертова Уинтер Соммерс. Гребаная тесная комната, в которой я живу. Анджело, идиот-организатор свадеб. Сама свадьба…

Обычно в таких случаях нахожу отдушину в паре симпатичных сисек. Но головная боль по имени Уинтер Соммерс сделала отсутствие женщин в нашем номере своим козырем в переговорах. Если бы неделю назад кто-то спросил, променяю ли я возможность трахнуть красотку на место в гардеробе, я бы засунул свой итальянский лофер любопытному ублюдку в жопу. Или как минимум рассмеялся бы в лицо.

Так что теперь топлю печали в алкоголе. Всего пара стаканчиков.

После двухчасовой встречи с Анджело Уинтер отправилась в номер, а я – в бар. Мог бы пригласить ее с собой – и, возможно, я мудак, что не сделал этого, – но у меня ограниченный запас самообладания. Обычно не фильтрую речь, но пообещал Престону, что мы с Уинтер поладим.

И серьезно, я только что предложил придурку десять тысяч, чтобы он относился к Уинтер с уважением? У ублюдка, конечно, был повод для недовольства: эта свадьба и правда нестандартная. Остается меньше двух недель до церемонии, а невеста даже не находится здесь. Всё планируют два посторонних человека: какой-то мудак (это я) и девушка по имени Уинтер Соммерс, носящая кеды без носков.

Будь я на месте Анджело, тоже бы обосрался.

Но он наехал на нее. А мне это не понравилось.

Да, я сам задираю ее с момента знакомства. Но он наехал – и мне это не понравилось.

Бармен подходит ко мне. Молодой, симпатичный – чем-то напоминает меня лет десять назад. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, благодаря чему открывается вид на татуировки до запястий. Наверняка, неплохо клеит девчонок.

— Что вам налить, сэр?

— Виски, чистый. Самый дорогой, — протягиваю черную American Express. — Не наливай мне больше трех раз.

— Конечно, сэр, — он наливает 30-летний Macallan на три пальца и ставит передо мной.

Подношу бокал к губам, вдыхаю терпкий аромат элитного бурбона и делаю глоток.

Мысленная заметка: заказать виски в номер. Оно мне понадобится.

— Привет, красавчик…

Рядом со мной устраивается женщина в черном шелковом платье, спадающем с плеч. Длинные светлые волосы рассыпаются по обнаженной коже, слегка завиваясь на концах. Вид такой шевелюры сразу же вызывает желание схватить ее и намотать на кулак.

— Ищешь компанию?

Медленно потягиваю виски.

— Не особенно.

— Ой, тебе хочется поговорить для начала?

— Да, так же, как второе отверстие в жопе, — еще глоток. — Я выторговал у соседки гардеробную комнату в обмен на обещание не приводить женщин в номер. А трахать тебя в туалете не хочется. Без обид.

Она смеется, пригубливая белое вино.

— Без обид. Она тебе нравится?

— Не особо.

— А ты ей?

Улыбаюсь и впервые с ее появления поворачиваюсь к ней лицом.

— Она терпеть меня не может.

Приглядевшись, понимаю: моя новая знакомая очень красива. Сексуальная, с кошачьими голубыми глазами и длинной шеей, по которой я не прочь провести языком.

— Ненависть – очень страстное чувство, — говорит она. — Меня зовут Ребекка.

— Как и отвращение, — поднимаю бокал. — Алек.

— Дай угадаю, Алек…

Она пьет вино, но смотрит на бармена. Знаю такой тип: приезжая, вероятно, замужняя, хочет переспать с загадочным незнакомцем, которому не придется ничего объяснять наутро. И она своего добьется, потому что чертовски горяча, а мужики – говно. Но это точно не я. Скорее всего, ей даст бармен – версия меня из другой реальности.

— Она могла потребовать что угодно в обмен на гардероб, да? Почему именно это?

— Потому что знала, что соглашусь…

— И ее это задевает. Почему?

Не-а. Это точно не про Уинтер. Она скучна, как монашка.

Мне нравится наш словесный поединок, черт знает почему. Но Сестра Уинтер не из тех, кто может заинтересовать меня. Да, она сексуальна – в стиле «так невинна, что я бы ее испортил». Но стоит ей хоть раз почувствовать, каково это – когда я владею ее телом, – и она влюбится. Такое уже бывало раньше. Мне не нужна очередная головная боль. Или угрызения совести – если бы она у меня вообще была.

— Не знаю. Но точно не потому, что я ей нравлюсь, — ставлю пустой бокал на стойку. — И мне всё равно, даже если бы это было так. Она – кошмар наяву, поверь.

Допиваю виски, киваю бармену:

— Закрывай счет. И следующий напиток для дамы – за мой счет.

— Конечно, сэр.

— Ребекка, было приятно познакомиться. Последние дни выдались непростыми, так что, если ты не против, удалюсь в номер.

— Хорошего вечера, Алек. Надеюсь, твоя соседка знает, какая ей повезло.

— Ага. Надеюсь, твой муж тоже.

Она смеется, поднимая бокал.

— Тушé²⁴, мистер Дарси²⁵.

Резко сажусь в постели – в одних боксерах и с хмурым выражением лица – и поворачиваю голову к окну, но вижу только темноту и мягкое свечение огней пирса вдали.

Должно быть, заснул. Вернулся в номер – он оказался пустым. Решил отойти в свою комнату, чтобы разослать пару писем, ответить на звонки – и, видимо, отключился.

Переезд из Нью-Йорка в Лос-Анджелес стал непростой задачей для моих клиентов. Сейчас курирую переговоры по слиянию на несколько миллионов долларов для одного из крупнейших аккаунтов. Акционеры дышат в спину моим клиентам, те – в мою, и мне это не нравится. Я привык к гладким процессам, к бесшовным сделкам – во многом потому, что меня сложно вывести из себя, и я чертовски хорош в работе. А теперь взял этот отпуск, и они там, в переговорной, носятся, как разъяренные обезьяны, раскидывая дерьмо во все стороны.

Хватит отвлекаться. Эта свадьба, переезд, предстоящий уход отца на пенсию, мой брат, растущий список огромных проблем, новая соседка – всё действует на нервы.

Мысленная заметка: не позволяй этому сломить тебя. Ты чертовски неуязвим.

Сползаю с кровати, хватаю телефон, чтобы проверить время. Полночь. Господи. Я не спал днем лет с пяти. Выхожу из комнаты за стаканом воды и, ступая в коридор, замечаю Уинтер на кухне. Она стоит перед морозилкой в… как вы думаете? Одних трусиках-шортах и обтягивающем топике.

Боже всемогущий.

Она, может, и действует на нервы, но ее задница просто нечто.

— Эй… — говорю, обходя кухонный остров.

Уинтер взвизгивает от неожиданности, роняя банку мороженого и ложку на пол.

— Господи, Алек! — щебечет она. — Ты меня напугал.

Девушка наклоняется за мороженым, а я в это время подхожу сзади, чтобы поднять ложку. Взгляд сразу же опускается ниже, оценивая задницу, которая в данный момент находится прямо на уровне моего члена.

— Блядь. Гримм, дашь разрешение потрогать эту попку? — говорю, пытаясь остановить кровь, которая стремительно приливает в зону ниже пояса. Если это продолжится, то расстояние между нами заметно уменьшится, и Сестричка Уинтер почувствует не просто легкий толчок.

Она хихикает, и от этого почему-то становится чертовски уютно, хотя не должно.

— Отказано, — она резко разворачивается и шлепает меня по груди. — Извращенец.

— Это ты расхаживаешь в нижнем белье.

— Я так сплю. Вообще-то, ты тоже, — она ставит мороженое и ложку на столешницу напротив холодильника и запрыгивает на нее, усаживаясь поудобнее. Снова взвизгивает, морщась от контраста горячей кожи и холода гранита. — Холодно! — смеется она.

— Вон барный стул… — киваю на табуретки за ней. — Можешь посадить свою голую задницу на поверхность, на которой мы не готовим еду. Ты что, в хлеву родилась?

— Нет, бунгало в Венис-Бич.

Улыбаюсь этой детской выходке, затем поворачиваюсь, чтобы налить воды.

Достаю стакан из шкафа и чувствую, что Уинтер смотрит на меня. Я привык ко взглядам: к ощущению, что за мной наблюдают. Это цена за то, кто я есть и как выгляжу.

Рискуя показаться самовлюбленным засранцем, скажу: знаю, что чертовски красив. Мозг воспринимает симметрию как красоту, а мое лицо симметрично как отражение в зеркале.

Как и с любовью, красота – обман. Ее осознание – всего лишь реакция.

Тем не менее, забочусь о своем теле и держусь как уверенный в себе мужчина, которому плевать на всё, потому что это моя суть. Именно так я был воспитан отцом. И это сводит женщин с ума. Не мой осознанный выбор, просто реакция дам. И давайте не будем забывать, что я Фокс, вице-президент – скоро президент – Фокс энд Летхем, ведущей корпоративной юридической фирмы страны.

Наследник богатства, накопленного поколениями, которое, помимо карьеры, дает больше денег, чем могу потратить за всю жизнь.

Не берем в расчет факт о том, что это не то наследие, для которого я был рожден.

Так что я привык к тому, что за мной наблюдают. Но то, как смотрит Уинтер – что-то совершенно иное. Ее взгляд чувствуется каждой клеточкой тела. Он медленно скользит от икр к заднице, задерживается на изгибе поясницы, поднимается к плечам и шее, оставляя на коже колкое ощущение – будто осознание.

Если бы я был мухой на стене, наблюдающей за ее взглядом, то увидел бы, как она облизывает губы прямо сейчас.

Гримм меня осуждает – это неоспоримо. Я не нравлюсь ей – это не секрет. Но это не значит, что ей неинтересно. Что ее не привлекает.

Я юрист, и это делает меня проницательным – легко читающим людские характеры. А Уинтер – персонаж первоклассный. Еще одна причина, по которой она играет на моих нервах, как на струнах банджо²⁶.

Слишком идеальна для своего же блага.

Она смотрит на меня, не как на мужчину, у которого денег больше, чем у Рокфейлера; который сводит с ума всех при входе в комнату. Ей плевать на мои тренировки или состояние. Насколько могу судить, ее не впечатляет, что у меня есть всё желаемое под рукой. Она смотрит на меня так, будто пытается разглядеть что-то за этим. За привилегиями и дисфункцией, в которую завернут.

Не даю ей увидеть, кто я есть на самом деле – это то, что раздражает ее больше всего. Она думает: «Наверняка, под этим всем есть человек, которому хоть что-то небезразлично».

Доброта мешает осознать, что, возможно, там и нет человека, достойного внимания. Может, его истинное наследие – быть никем. Может, настоящий мужчина внутри так же поверхностен, как деньги, женщины, уверенность и власть, в которых он купается.

Достаю из холодильника бутылку воды, поворачиваюсь к Уинтер и замечаю, что она даже не открыла мороженое. Подтверждение того, что уже было мне известно – она наблюдала за мной пристальнее, чем я за биржей в понедельник утром²⁷.

— Когда ты перестанешь называть меня Гримм?

— Мы не обсудили условия, — поднимаю бровь. — Услуга за услугу, помнишь?

— Ну, и что ты хочешь? Взамен на то, чтобы не называть меня Гримм.

Прислоняюсь спиной к стойке напротив нее.

— Я еще не готов к переговорам.

Она усмехается, закатывая глаза.

— Когда будешь?

Медленно отпиваю воду, не отрывая взгляда от ее глаз. Даже в темноте вижу золотистые кольца в медово-карих глазах.

— Когда придет время.

— «Проблема в том, что ты думаешь, у тебя есть время» – Будда, — она улыбается, гордо.

— «Время – конструкт разума. Оно нереально» – Принц, — парирую.

— «Время – иллюзия» – Альберт Эйнштейн.

— «Человек, осмелившийся потратить впустую час времени, не осознал ценности жизни» – Чарльз Дарвин.

Провожу рукой по непокорным волосам, чувствуя, что время для этой игры вышло.

— Когда придет время, Гримм, ты узнаешь. А теперь ешь свое мороженое.

— Как скажешь, мистер Фокс, — она открывает коробку и зачерпывает ложкой.

— Мне нравится, когда ты покорна, — угрюмость спаадет. — Тебе стоит изучить это потаенное желание угождать.

— Это был сарказм. Ты ужинал?

— Проспал, к сожалению. А ты? Или это и есть ужин? — указываю на огромную ложку Бен энд Джерри Фиш Фуд²⁸, которую она вот-вот отправит в рот.

— Я ужинала у пирса около шести. Могла бы разбудить тебя, но решила, что сон тебе нужнее, — она наклоняется, открывая ящик под собой и доставая еще одну ложку. — На… — протягивает мне.

— Я не ем эту дрянь, — качаю головой.

— Мороженое? Ты не ешь мороженое?

— Нет. И уж точно не в полночь.

— Господи, Фокс. Ты вообще когда-нибудь пачкаешь руки?

— Иногда оказываюсь по костяшки в тугой попке красивой женщины…

Она поднимает руку, прерывая меня.

— Я не об этом.

— Ты задала прямой вопрос, я дал честный ответ.

— Ты… — она отправляет в рот еще ложку, облизывает ее, — отвратительно груб.

— А ты снотворно скучна.

Она поднимает бровь.

— «Снотворно»?

— Да. Вызывающая сон…

— Я знаю, что это значит.

— И всё же ты удивлена.

— Говорит мужчина, который не ест мороженое. Давай так: ты любишь переговоры… Съешь мороженое вместо ужина и завтра выберешь вкус торта.

— Мне плевать на торт. Я съем мороженое сегодня, если завтра ты пойдешь со мной на утреннюю пробежку.

Она тут же мотает головой.

— Нет. Я не бегаю. Даже не хожу быстро.

— Стоило бы. Особенно если ешь мороженое целыми банками в полночь.

— Как угодно, Фокс. Ты же не жалуешься на мое тело.

— Нет, тут ты права, — мой взгляд медленно скользит по ее телу, отмечая мягкие изгибы талии и округлости груди. — В этом мы солидарны.

Подхожу ближе, прислоняюсь бедром к стойке рядом с ней, уже чувствуя тепло ее ноги у своей груди. Мы живем вместе всего сутки и лишь один раз были полностью одеты в присутствии друг друга. И то потому, что вышли на люди.

Но эту девушку я не трахаю. Это, как и мороженое, которое сейчас ем на ужин, для меня в новинку.

Зачерпываю полную ложку мороженого и отправляю в рот.

— Ого, полегче, Фокс.

Глотаю с улыбкой.

— Если уж делать, Гримм, то так, как привык – великолепно.

Уинтер закатывает глаза и смеется, и я боюсь, что мое тело растопит мороженое.

— Напоминает детство? — спрашивает она.

Упоминание о детстве действует, как ведро ледяной воды, рухнувшее на только что ощутившее мною тепло. — Не мое.

— Тебе не разрешали есть мороженое? — она слегка наклоняет голову, изучая меня. Знаю этот взгляд: она пытается понять, почему я такой.

— Не раньше десяти…

Она сглатывает, облизывает ложку.

— А что было до десяти?

— Хватит пытаться меня разгадать, Гримм, — волна чего-то незнакомого накрывает меня. Это пустое, всепоглощающее чувство в груди говорит: то, через что я прошел; что случилось со мной до десяти – слишком темное для Уинтер Соммерс, девушки с двумя временами года в имени. Девушки, в глазах которой читается способность излечить даже самые мрачные настроения.

Надеваю маску безразличия и равнодушно зачерпываю еще ложку.

— Я не пытаюсь. Просто… Ну, может, стараюсь. Знаешь, если бы мы знали друг друга лучше…

— Что? Стали бы друзьями? — сардонически смеюсь. — У меня и так достаточно друзей, Гримм. А раз ты не даешь мне тебя трахнуть, у меня нет причин сближаться.

— Вау, — она отстраняется, сужая глаза. — Ты действительно просто мудак в дорогом костюме.

— Точно подмечено. Не хочу ранить твои нежные чувства, просто не люблю, когда ковыряются в моей голове.

— Просто пыталась узнать тебя. Мне стало неприятно после того, как упомянула твоих родителей. Это явно задело, и согласна, что это было ниже пояса, ведь, как ты сказал, я ничего о них не знаю. И о тебе.

Она разводит ноги, свешивая их со стойки. Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не провести руками между ними, приблизиться к ее теплу. Тем более сейчас, когда она злится.

Я могу получить любую женщину. Могу спуститься вниз, найти одну, сказать пару слов, улыбнуться – и она пойдет за мной. Но только не эта. Большую часть времени я уверен, что она меня ненавидит. В остальное – чувствую влечение, искрящее между нами, но оно тонет в подозрении, что она даже не пописала бы на меня, если бы я горел.

Мысленная заметка: пусть детектив Грейди проведет полную проверку мисс Соммерс. Хочу знать, кто она такая.

— И хватит вести себя, будто я скучная фарфоровая куколка, — выпаливает она. — Ты, мистер Фокс, тоже ничего обо мне не знаешь. Но я не трусиха. Отвечу на любой вопрос.

— Хорошо. Хочешь рассказывать секреты, Гримм? Хочешь красить друг другу ногти и рыдать о том, почему мы такие сломанные? Давай. Что он сделал? Расскажи, что твой бывший натворил такого, что ты с первой встречи обращаешься со мной, будто я в говне вывалялся.

— Алек, ты не святой. Когда мы познакомились, ты собирался трахнуть двух…

— И что? Ну и что? У меня здоровая сексуальная потребность. Это были две согласные женщины. Ты меня даже не знала, так какое тебе дело? И почему именно «никаких женщин в нашем номере» стало твоим условием? Почему не потребовала, чтобы перестал называть тебя Гримм в обмен на место в шкафу?

— Потому что… — ее грудь тяжело вздымается, когда она втягивает воздух через свои пухлые губки и выдыхает, будто проклинает меня. — Потому что…

— Потому что что?

— Потому что это напомнило мне, как я зашла в кабинет к бывшему и увидела, как его секретарша обхватила губами его член. Вот почему!

Черт.

Мудак изменял ей. Меня никогда так не предавали, потому что я вообще ни с кем не был в отношениях, но могу представить, что после такого доверие восстанавливать ой как сложно. Даже для такой крепкой женщины, как Уинтер. Для такой страстной женщины, как Уинтер.

— Сколько вы были вместе?

— Три года. А потом он бросил меня.

Мои брови мгновенно сдвигаются.

— Стоп… Ты поймала его на измене, но это он тебя бросил?

Уинтер закрывает крышку мороженого, решая за нас обоих, что мы закончили, спрыгивает со столешницы и убирает его в морозилку. Вырывает ложку у меня из рук, кидает обе в раковину, затем облокачивается на стойку напротив.

— Жалко, да? Я поймала его на измене, потом узнала, что это был не первый раз. Он умолял не бросать его, потому что всё еще любил, и я не ушла. Была такой идиоткой, помешанной на романтике. Думала, что любовь всегда побеждает. Что «навсегда» не случится, если мы не дадим друг другу право на ошибку. Так что я простила его. А через два месяца он сам меня бросил. И теперь, когда боль прошла и на смену пришла злость, могу признать: я всегда знала. Знала, что он не любит меня. Наверное, поэтому и оставалась – из-за этой дурацкой потребности «исцелять» бродяжек от самонанесенных ими ран. Смешная, да?

Наклоняю голову, разглядывая ее хрупкие черты. Впервые она опустила защиту и доверилась мне настолько, чтобы сказать что-то, за исключением указаний, куда мне лучше пойти и трахнуть себя. Что-то теплое пробегает по мне от этого нового уровня доверия между нами, и не могу решить, нравится мне это или вызывает тошноту.

— Нет, Уинтер. Это он смешон.

Неоновый свет часов на плите и микроволновке, смешанный с мягким светом из окон от далекого берега, ложится тонкими полосами на ее теплые карамельные волосы, ниспадающие ленивыми локонами на голые плечи.

Ее грудь поднимается от глубокого вдоха, затем опускается, когда она выдыхает. Уинтер нервничает. Чувствует себя уязвимой. Уверен, она очень старалась этого избежать. Особенно передо мной.

И вот тогда я замечаю мурашки, покрывающие ее тело.

Она открывает рот, чтобы заговорить, и нижняя губа дрожит. Понимаю, что уставился, но мне плевать. Видеть ее такой, без шуток, без похабных намеков, – хотя я бы с радостью трахал ее всю следующую неделю – пробуждает во мне что-то… неестественное.

Мою собственную уязвимость, что ли?

— Твой ход, Фокс…

— Что ты хочешь узнать, Уинтер? — мой голос опережает мысли, и я не успеваю его остановить.

— Что случилось «до десяти», Алек?

Блядь.

Не могу сближаться с Уинтер. Я ее даже не знаю. И она не хочет знать меня. Не понимаю, что в этой чертовой женщине так цепляет, и всё, чего я желаю – трахнуть ее и снять другой номер, чтобы больше никогда не видеть.

Но сейчас, когда она стоит в трех шагах, распахнув грудь и бросив свое разбитое сердце у моих ног, хочется сделать то же самое. Но я не могу. Не знаю, откуда уверенность, что ей можно доверять, но она есть. Однако, если я расскажу ей о своем прошлом, о детстве… она точно возненавидит меня.

Потому что тогда узнает, что я родом из самого ада, а не просто из богатой семьи с Уэст-Хиллз.

— Ад, Гримм. Ад случился. А ад – не место для ребенка. Или для мороженого.