Полуночные признания

Глава 29

— Стакан воды, пожалуйста.

Улыбаюсь официантке за барной стойкой, опираюсь локтями на стойку. Она протягивает холодную бутылку воды с коктейльной салфеткой.

— Спасибо, — откручиваю крышку и делаю долгий освежающий глоток.

Кит кружил меня по танцполу, пока не перестала понимать, где верх. И хоть я прекрасно провожу время с друзьями, тяжесть осознания, что столько вещей закончатся после этой ночи, спокойно лежит на моих плечах.

Сондра и я всегда шутили, что она – моя «жена». Теперь она действительно стала, только не моей. А уж о текущем статусе моих отношений с самым завидным холостяком Лос-Анджелеса и думать не хочу.

Будто почувствовав, что я думаю о нем, дурманящий запах Алека поглощает чувства, а жар от его груди пропитывает мою спину.

Улыбаюсь – моя естественная реакция на него – жду, когда он проявит инициативу. Одна, две, три секунды – тишина.

— Будешь просто стоять или купишь девушке выпить?

Его руки касаются моих обнаженных плеч, посылая дрожь по телу, и скользят по рукам к запястьям, как кандалы. Он делает шаг ближе.

— Здесь же открытый бар…

Улыбаюсь, позволяя смешку задохнуться в горле. Умник.

Он избегал меня. Не полностью, но достаточно, чтобы разжечь неуверенность. О чем он говорил с папой? Мне нужно было знать, но на мой вопрос папа лишь ответил, что они «узнавали друг друга».

Я знаю лучше. Никто не узнает настоящего Алека.

А когда он сидел, погруженный в беседу с отцом и Хейденом, я присоединилась к Мидж, надеясь, что он подойдет, думая, что мне нужно его присутствие. Как тогда на ужине в пляжном доме. Но он лишь оставил поцелуй на виске и пошел болтать с общим другом Престона.

Если так он говорит «ты не то, что я хочу» – у него отлично получается. Ясно слышу посыл. Хотя лучше бы он сказал прямо. Его молчание разожгло в жилах что-то вроде неуверенности, и я чувствую себя подростком, жаждущим внимания парня.

— Потанцуй со мной.

Это не вопрос, а приказ. Его низкий тенор плавит нутро, оседая внизу живота.

Поворачиваюсь, протягиваю руку – он берет ее.

Алек ведет меня, его широкие плечи и безупречная осанка неотразимы. Мы стоим лицом к лицу в самом темном углу танцпола, где тени подчеркивают его резкие, выточенные черты. Кажется, тьма любит его. Он обвивает рукой мою талию, притягивая к себе, свободную ладонь вплетает в мою и прижимает к своей груди.

Он кажется тем же Алеком, что назвал меня своей.

Колеблюсь, прежде чем обвить его шею рукой, и он замечает это. Наклоняет голову, изучая мое выражение. Я всегда чувствовала себя настолько обнаженной перед ним, будто не могу скрыть чувств. Его глаза умеют находить мои скелеты в шкафу.

Тусклый свет поглощает нас почти так же глубоко, как ужас от того, что сейчас услышу то, что чувствую.

— Ты избегал меня, — сглатываю ком в горле, игнорируя непролитые слезы.

— Я общался.

— Ты не общаешься, Алек.

Он резко вдыхает – звук, ужасно похожий на отказ, – и выдыхает мне в ухо.

— Ты отпускаешь меня… — слова слетают с губ, будто пропитанные кислотой, обжигая горло на выходе и оставляя ожоги на языке.

Алек отстраняет лицо, его светло-лазурные глаза теперь темны, как глубочайшие неизведанные расщелины океана.

— Я не смог бы тебя отпустить.

— Тогда что это? Мой тост заставил тебя почувствовать…

— Твой тост был прекрасен, Уинтер, — в тоне слышится намек на нетерпение. — Это совершенно ни причем. Может, я и держал дистанцию, но только потому, что здесь много глаз, а ты в этом платье… Блядь, Уинтер, просто пытаюсь сохранить рассудок.

— Потому что не знаешь, что чувствуешь…

— Я точно знаю, что чувствую.

Его рука крепче сжимает мою талию, прежде чем повернуть нас с точностью. Годы гала-ужинов с дамами под руку научили его вести женщину на танцполе, и это видно.

— Что сказал мой папа?

— Ничего, чего я бы не знал.

— Да? — боль зарождается в груди, растекаясь по конечностям. — И что же?

— Что я огонь, Уинтер. Горячий и разрушительный. Если не выберешься, сожгу заживо.

Он повторил мои слова. Мои слова.

Гнев вспыхивает в жилах, ослепляя слезами. Я знала! Он не дает нам шанса, даже не попытается. У нас еще есть часы, а он уже сдался. Сердце кричит: «Трус!» – но слово не срывается. Я мысленно отстранена, оглядываю гостей, редеющих ближе к завершению свадьбы.

Я не сдамся без боя, Фокс.

— Если ты огонь, Алек, то я чертов бензин, — парирую его ответом с той ночи. — Давай попрощаемся и поднимемся наверх. Если это конец, хочу почувствовать тебя в последний раз.

Хочу проводить тебя моментами, что будут преследовать тебя.

Алек сужает глаза, сдерживая негодование.

— Я не говорил, что мы закончили, Уинтер.

— Этого и не нужно, — подношу губы к его уху, шепчу, как заклинание: — Отведи меня наверх и выеби из меня всю злость. Потому что сейчас я чертовки зла, а причина тому – ты.

Его рука сжимает мою талию, грудь прижимается к его, обжигая. Чувствую, как расширяется и сжимается его грудная клетка в неровном дыхании. Он не говорит ни слова, но ему и не нужно. Чувствую, как потребность во мне накрывает его, как цунами. Слышу и то, что он не договаривает.

Мы с Алеком всегда играли на грани яростного секса. Теперь я сама требую этого.

— Чего ты ждешь, Фокс? — шиплю ему в ухо.

Его пальцы впиваются в мое бедро.

— Блядь, Уинтер, — он глубоко дышит, задерживает воздух, сжимает челюсть и уводит меня с танцпола.

Моя семья уже уехала. Братьям рано на работу, а папа не хотел, чтобы они поздно ехали. Мы прощаемся с семьей Алека. Мидж и Ричард остаются в пляжном доме еще на ночь, чтобы не ехать в свой дом на холмах. Мидж крепко обнимает меня, приглашая заехать на бранч после выезда из отеля. Последний удар ножом между ребер.

Хейдена тоже нет. У него «светский вечер». Его слова, не мои. Само собой.

Обнимаю Дотти и Кита, которые, что неудивительно, всё еще танцуют, будто сейчас три часа ночи в клубе Лас-Вегаса.

Затем мы с Алеком прощаемся с Престоном и Сондрой. Мистер и миссис Белл. Они очаровательны. Она уткнулась лицом в его шею от усталости, а он кончиками пальцев водит по ее обнаженной руке и плечу.

Ревность сжигает изнутри, прокатываясь волнами, как после толчка землетрясения. Ее обожает новый муж, и она этого заслуживает, а я иду наверх, чтобы быть пригвожденной к каждой поверхности нашего люкса человеком, который с завтрашнего дня не захочет знать меня.

— Люблю тебя, детка, — шепчу Сондре на ухо.

— Люблю сильнее, — она крепче сжимает меня в объятиях и отпускает. — Мы тоже скоро поднимемся. Я так устала.

— Выспись, — говорю я.

— Завтра все завтракаем перед выездом, — она улыбается, сияя счастьем сквозь усталость. — Встретимся в лобби в девять? Выезд в десять.

Алек вплетает пальцы в мои, держит за руку.

— Будем, — говорит. — И я продлил наш выезд до полудня. Не спеши.

— Конечно, продлил, — улыбается Сондра. — Спасибо, Алек.

Он кивает, пожимает руку Престона той, что не занята мной.

— Поздравляю.

Престон хлопает его по плечу.

— Увидимся за завтраком. Люблю тебя, брат.

Я замираю, слыша, как Престон говорит Алеку «люблю». Уверена, Алек не ответит взаимностью. Он вообще кому-нибудь говорил это? Родителям – наверняка. Алек тепло улыбается, берет инициативу и ведет меня через «Зал Свечей» в лобби. Похоже, нет.

Дорога до люкса безмолвна, но заряжена трещащей энергией. Это вызывает воспоминания о том, как мы поднимались в люкс перед тем, как он впервые поглотил меня на кухонном острове после вечера в «Толстяке Билли». Только теперь мы не чужие.

Или чужие?

Напряжение между нами почти душит. Как только двери лифта разъезжаются, я делаю шаг вперед, чтобы сбежать от сжимающихся стен.

Прохожу лишь два шага, как сильная, властная рука Алека хватает меня за запястье, останавливая. Он притягивает к себе, его глаза мягки, но за ними – что-то темное.

Без слов он подхватывает меня под колени, другая рука обвивает спину, и он поднимает меня на руки.

Неожиданный смешок вырывается из горла – его внезапная беззаботность удивляет.

Алек грациозно управляется со мной и дверью, что вызывает раздражение в жилах. В лучшие дни я мучаюсь с этой чертовой карточкой. Неудивительно, что у Алека это получается без усилий с целым человеком на руках.

Он заносит меня через порог люкса, и я могу только смотреть на него. Запоминаю его целиком – на случай, если мы больше никогда не будем так близки.

Впитываю всего. Его густую щетину, покрывающую сильную квадратную челюсть. Идеальной формы мочки ушей. То, как его слегка отросшие волосы завиваются на концах над загорелой кожей. Широкие плечи. Твердые бицепсы, напряженные сейчас под моим весом.

Алек идеален. Визуально, по крайней мере.

Он бросает карточку на остров, где, я думала, поставит и меня, но он крепко держит и несет в спальню. Нашу спальню.

Думала, он положит меня на кровать, но нет. Он заходит в ванную и ставит меня рядом с душевой кабиной. Тянется, включает воду, регулирует температуру, затем начинает раздевать. Становится на одно колено, снимает мои туфли по очереди. Затем развязывает свои начищенные туфли, встает, снимает их.

Он сдвигает тонкие бретельки платья с плеч, позволяя ему упасть на пол, оставляя меня в белых кружевных стрингах.

Рычание из его горла зажигает огонь между ног, я тянусь к нему. Но он останавливает. Берет мои запястья мягко, опускает руки вдоль тела, затем снимает свою одежду. Лавандовый галстук – первым. Что-то в мужчине, ослабляющем галстук, когда его взгляд, дикий и жаркий, впивается в добычу – заставляет меня опуститься на колени. Но я лишь наблюдаю, как магнетизм всего, что он делает, усиливает пульсацию между ног.

Затем рубашка. Пуговицы расстегиваются одна за другой, открывая его твердую, как гранит, грудь, покрытую густыми темными волосами, затем пресс, тонкую полоску волос ниже пупка, ведущую к той части, что владела моим телом с первого проникновения.

Снова тянусь к нему, чтобы ускорить процесс, но он хватает запястья, теперь жестче, стиснув зубы. Поднимает меня за бедра, ставит под горячие струи душа, его руки и грудь намокают. Но он остается так же невозмутим.

Его взгляд скользит по моим обнаженным грудям, челюсть дергается. Глаза движутся вниз по животу к стрингам.

— Сними их, — его тон жесток и хрипл.

Повинуюсь, бросая их к его ногам с вызовом.

Алек снимает остальное, пока не остается голым. Его глаза на мне, пока он заходит в душ. Я освобождаю место под струями, он тянется за мочалкой-люффой⁶⁷, выдавливает обильное количество молочно-белого мыла. Затем прижимает люффу к моему плечу, начинает круговыми движениями мыть мою кожу.

Пузырьки покрывают ключицу, затем он переходит к грудям, его растущая эрекция – монумент между нами. Тянусь к нему, но он отступает, переводя взгляд с моей груди на глаза. Без слов качает головой – нет.

Гнев горит во мне, нагревая кожу до опасных температур. Руки резко выбрасываются вперед, ударяя в его грудь, брызги воды летят в лицо.

Я толкнула его. Не планировала, так просто случилось. Как и мои чувства к нему, выросшие в нечто неконтролируемое. Это просто происходит, и чувство, что не могу удержать его, сохранить, ощущается и как свинцовая тяжесть в теле и, чудесным образом, пустотой.

Он стискивает челюсти, удерживая то дурацкое самообладание, которое пытается сохранить. Обычный Алек уже засадил бы свой член так глубоко, что я бы почувствовала его на вкус. Этот Алек – сдержанный, медленный, нежный, чертовски чувственный.

Он тянется вперед, притягивая меня к груди. Его губы опускаются на шею, задумчиво и нежно целуют вниз до ключицы. Большинство женщин мечтали бы об этом. Мужчина, ведущий себя как дикий зверь в постели, теперь нежен. Он пытается быть мягким и медленным, будто мы влюблены. Большинство женщин были бы в восторге.

Блядь, я бы и сама была. Но знаю его лучше. Знаю, что это значит.

Я снова толкаю его, гнев сотрясает тело, грозя вырваться истерикой. Мои зрачки впиваются в его, как маленькие кинжалы, болезненно проникая внутрь. Он проводит рукой по мокрым волосам, борясь за спокойствие, делает шаг ко мне, скользит руками по талии.

Если он не хочет меня, ему не позволено любить меня – только трахать. Толкаю снова – на этот раз его спина с шумом ударяется о кафель.

Он оскаливается с рыком, бросает люффу и за два шага преодолевает расстояние между нами с яростной, дикой энергией. Мои глаза расширяются от страха. Я видела его злым, но таким – никогда.

Он хватает меня под колени и поднимает, вдавливая спину в стену за мной. Жесткая ледяная поверхность впивается в позвоночник, заставляя вздрогнуть от боли. Прежде чем успеваю среагировать, Алек резко вскидывает бедра, вонзаясь в меня одним грубым движением.

Вскрикиваю так громко, что шипение эхом отражается о стены ванной.

Алек прижимает губы к моему уху, грубо и безжалостно двигаясь внутри.

— Хочешь, чтобы трахал тебя, будто ненавижу, Уинтер?

Я не отвечаю. Да и нет, думаю.

Обожаю, когда Алек трахает меня так. Когда он груб и не раскаивается. Как бы безумно это ни звучало, это заставляет меня хотеть угодить ему покорностью. Но не хочу, чтобы Алек ненавидел меня. По правде, хочу, чтобы Алек любил меня. Как я люблю его. Осознание вызывает слезы, но они незаметны под струями воды.

— Отвечай! — выкрикивает он, вызывая новые слезы, его член бьет глубоко.

— Хватит пытаться любить меня, будто прощаешься! — кричу я.

— Нет, — выплевывает он мрачно и низко. — Ты предпочитаешь, чтобы я трахал тебя, будто мне плевать на тебя. Будто ненавижу. Это то, чего ты хочешь?

— Я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Просто пытаюсь облегчить… — он двигает бедрами, его член снова и снова попадает в нужную точку. Пытаюсь сформулировать мысль сквозь эйфорию от его глубины. — …К-когда больше не буду твоей.

Еще рычание – злее прежнего. Его пальцы впиваются в мою задницу, оставляя синяки. Он разворачивается, оставаясь внутри меня, и выходит из душа. Лужи воды блестят на мраморном полу по его следам. Он подходит к моей кровати, бросает меня на нее, когда его колени касаются матраса. Хныкаю от внезапной потери его внутри, но напоминаю себе – пора привыкать.

Алек встает на колени на кровати, возвышаясь надо мной, как небоскреб. Прежде чем я понимаю его намерения, он переворачивает меня на живот, затем тянет за бедра, пока моя попа не прижимается к его члену.

Он входит в меня сзади, но останавливается. Чувство такой наполненности, когда он так глубоко, почти сбивает меня с ног сразу.

Не двигая бедрами, Алек наклоняется надо мной. Его мягкие губы касаются чувствительного места на позвоночнике, ударившегося о стену. Интересно, остался ли след, показывающий силу удара. Его руки скользят по мокрому телу, находят груди, пока он небрежно целует путь к шее.

Его губы прижимаются к уху, а его эрекция пульсирует внутри.

— Когда ты больше не будешь моей? — его тон одновременно свиреп и мягок. Только Алек умеет говорить так. — Хочешь, чтобы я злился? Получи, Гримм. Я в бешенстве.

Наконец, он двигается внутри меня – небрежно, грубо. Пальцы впиваются в мои волосы, запрокидывая голову, пока он вгоняет член глубже, чем кто-либо.

— Проясним кое-что… — его губы отрываются от уха, он выпрямляет спину, его толчки учащаются, другая рука сжимает мое бедро, наверняка оставляя синяк. — Ты всегда будешь моей. Взятой. Завоеванной. Моей. Ясно?

Киваю, чувствуя приближение оргазма, щекочущего бедра. Алек двигает бедрами быстрее, жестче, не сдерживаясь.

— Скажи это, Уинтер! Скажи!

— Я всегда буду твоей, — выпаливаю, двигаясь навстречу его толчкам. — Твоей… — еще один стон, на этот раз глубже, дольше. — Твоей…

— Снова! — сквозь зубы рычит Алек, протягивая руку, чтобы надавить пальцами на клитор, водя по кругу, вытягивая из меня разрядку.

— Твоей! — кричу, когда оргазм впивается в меня когтями.

Он растекается по телу, как теплая патока, затуманивая зрение слезами. Или, может, это боль от осознания, что Алек пытался трахать меня, будто прощался, не отрицая этого.

Глубокий, гортанный рык заглушает наше прерывистое дыхание и четкие хлопки его кожи о мою, когда он тоже кончает.

— Бля-я-ядь! — хрипит он, вонзая зубы в мое плечо.

Корчусь от боли, затем содрогаюсь от удовольствия, когда его горячий влажный язык касается укушенного места, успокаивая жжение. Он засасывает мою кожу в рот, замедляя движения до остановки, затем утыкается лицом в мои волосы, отпуская. Его дыхание такое грубое и хриплое в ухе, что почти пробуждает жажду второго раунда.

Прежде чем выйти, он целует кожу под ухом, затем поворачивается на спину, притягивая меня к себе. Я кладу голову на его плечо, проводя пальцами по тонкой прядке волос на его груди.

Обожаю лежать с ним так. Мы могли бы лежать часами. Лежали часами, разговаривали, спали или просто молчали – счастливые быть рядом.

С Брайаном после секса я всегда чувствовала удушье. Может, потому что секс был посредственным, в лучшем случае, приятным, но у меня не было потребности дышать им, касаться, впитывать его каждую минуту. Особенно после секса.

С Алеком всё совершенно иначе – я бы жила внутри него, если бы могла.

Тело предает меня, не предупредив о накатывающих слезах. Паникую, моргаю – слезы падают и скапливаются под головой на плече Алека.

Алек приподнимает голову с подушки, его свободная рука скользит по моей щеке.

— Эй…

Но я остаюсь неподвижной, покоясь в комфорте его рук, его запаха, ощущения его сердцебиения под кончиками пальцев.

— Уинтер… — он приподнимает плечо, заставляя меня поднять голову, чтобы посмотреть на него.

Кладу подбородок на сложенные руки у его груди и показываю ему свое лицо.

Ты видишь меня? Видишь, что внутри? Видишь, что я влюблена в тебя?

Он хмурится, сужая глаза в щелочки.

— Уинтер… — его большие пальцы стирают следы слез. — Детка…

— Мне страшно, Алек, — шепчу. Честность – моя последняя отчаянная попытка.

Большие пальцы Алека касаются кожи под глазами, его ярко-голубые зрачки сканируют каждый миллиметр моего лица.

— Мне тоже, — его рот закрывается, зубы сжимаются. То, что он не говорит, – на кончике языка. Затем губы снова размыкаются. — Ты моя девушка, Уинтер.

Секунду смотрю в его глаза, впитывая эти слова. Легкая улыбка играет на губах, напряжение покидает тело, позволяя прижаться к нему.

— Ты моя девушка, Уинтер.

Это последнее, что я слышу, прежде чем сон уносит меня.