Попаданка для Хранителя

Глава 14 Утро делает вид, что ничего особенного не случилось

Позднее утро после Праздника Перемен пахло вчерашним дымом, травами и слегка пережаренным счастьем.

Я выползла во двор Лины как человек, который официально не пьет, но танцевал и прыгал за троих. В голове звенели вчерашние «одиннадцать, двенадцать», в ногах жило что-то слегка обиженное и тихо требовало возврата денег за адаптацию в новом мире.

Во дворе было странно тихо. Снега не было совсем, только пара подозрительных пятен в тени, как воспоминание о дворовой метели. Листья снова заполонили все кругом. На бочонке кто-то оставил кружку с остывшим отваром и нацепленным на ложку листком «заберу позже» без подписи.

Я заглянула на Площадь Семилистника.

Дерево Итогов стояло гордо. Гирлянды из листьев осели, свечи в банках догорели, стекло покрылось копотью. Мой «циферблат» наполовину размазан, наполовину затоптан, но цифры еще угадывались. Дети уже умудрились заново разметить его палками и играли в свою собственную версию «классиков».

Взрослые двигались медленно, но лица у них были какие то… легче. Люди спорили у лотков, смеялись, показывали руками «как вчера он прыгнул» и «как она орала на двенадцать». Слово «вчера» звучало не как «отделались», а как «смотрите, у нас получилось».

На краю площади, под навесом, стоял Верен. Аккуратный, выглаженный, даже после ночи праздника. Рядом помощник что-то записывал в тетрадочку, а сам лорд смотрел на лица.

Я видела, как он замечает: вот торговка, которая обычно обычно молчит и даже не торгуется, сегодня смеется и размахивает руками; вот старик, который никогда не ходил к Дереву, стоит и трет ладонь о ладонь, как будто хочет что то написать в следующем году.

Глаза Верена сузились, губы стали тонкой линией.

Рост энтузиазма в толпе явно попадал у него в графу «опасные явления».

Я осторожно спряталась обратно во двор. Не хотелось, чтобы меня прямо сейчас записали в статистику.

Глава 15 Новый год — новый договор. И не без глинтвейна, разумеется

На кухне было тепло и тихо. Лина ругалась где-то в зале, посуда позвякивала в мойке, а у плиты стоял Арден.

Это уже само по себе было сюрпризом. Хранитель погоды, человек, который управляет сезонами, мешал что-то в небольшом котелке, как обычный кухонный маг.

От котелка пахло вином, корицей, сушеными ягодами и чем-то цитрусовым, хотя цитрусов я в Листвине пока не видела.

— Я не сплю и вы правда варите глинтвейн? — спросила я.

— Глинтвейн? — переспросил он.

— Горячее вино со специями. В моем мире его варят либо на Новый год, либо когда все слишком плохо, чтобы оставаться трезвым.

— Тогда сегодня повод двойной, — невозмутимо сказал он, — Сядь.

Я послушно села за стол. Дерево за окном отбрасывало полосатую тень, как зебру, которая скачет из осени в зиму и никак не добежит.

Арден разлил в кружки густой темный напиток, подвинул одну ко мне.

— Не боися, баланс от этого не пошатнется, — добавил он, — Это официально одобренный согревающий напиток.

Я отпила глоток. Горячо, терпко, сладко, с легкой кислой ноткой. Сразу стало понятно, что ноги у меня не болят, а вполне себе готовы жить дальше.

— Вы удивительный Хранитель, — сказала я, — Рисуете карты, закрываете зиму, варите глинтвейн. Есть что-то, чего вы не делаете?

Он посмотрел на меня мрачно и не счел нужным отвечать.

Мы посидели в молчании. Кухня шуршала себе потихоньку, из зала доносился неясный говор. Он был другой, не привычный будничный «про цены, которые вечно растут», а вот этот, с вчерашним «двенадцать» в основании.

— Ты это слышишь? — спросил Арден.

— Слышу, — кивнула я, — Праздник удался. Вашей Печи Итогов явно понравился мой круг.

— Печи все равно, — сказал он, — А городу… нет.

Он поставил кружку, переплел пальцы.

— Я сегодня ходил утром по улицам, — продолжил он, — Люди говорили не про налоги и не про «все как всегда». Они обсуждали, что будут делать «в следующий раз». В следующую Перемену. В «когда снова будут считать».

— То есть мы случайно внедрили им в прошивку раздел «обновление»? — уточнила я, — Простите, у нас так бывает. Придумаешь что-то новенькое — а народу нравятся и начинают требовать этого каждый год. Новый год — всегда немножко вирус.

— Именно, — сказал Арден, — И тут у нас проблема, — Он поднял на меня взгляд, — Рост надежды — это хорошо, пока он внутри возможностей мира. Но если обещать то, чего не можешь выполнить, — ты получаешь ту зиму, которую мы уже пережили. Люди ждут хорошего, а приходят только холод и вода.

Я помолчала, покрутила кружку в руках.

— Люди и без нас надеются на невозможное, — сказала я, — Просто тихо. По одному. А вчера это стало громко. Вслух.

Я опять вспомнила «двенадцать» и крик Рэя «чтоб снег еще раз пришел».

— Я не про запрет надежды, — продолжил Арден, — Я про рамки. Если мы решили, что зима будет только в одну ночь, мы должны это оформить. Обозначить людям, миру и себе. Иначе это не эксперимент, а балаган.

— Вы хотите оформить зиму документально? — не доуменно подняла брови я.

— Я хочу оформить ее границами, — поправил он, — Время, место, условия. «Ночь Зимы» как официальный ритуал, а не побочный эффект от твоей тоски по елкам.

Я замолчала. Внутри все маячил двор моего мира, сугробы, фонари и вот это, детское «если сейчас загадать желание, может, утром хоть что-то сдвинется».

— Мне нужна настоящая зима, Арден, — сказала я наконец, — Не этот аккуратный иней на листьях, не полноценный ледниковый ужас, который у вас тут уже был. Нормальная живая зима. Чтобы люди знали: будет холодно, страшно красиво и немного неудобно, но ради этого стоит запасаться дровами и надеждой.

Он слушал внимательно, не перебивая.

— Ваш мир сделал вид, что может обойтись без нее, — продолжила я, — Но люди вчера прыгали по кругу не потому, что им скучно. Они хотят точки. Границы. Места в году, где можно сказать «с этого момента попробуем иначе». Осень слишком тянется. Ей негде поставить запятую.

Краем глаза я заметила, как в дверном проеме мелькнула знакомая тень. Верен. Стоял пару секунд, смотрел на нас, на кружки, на спокойную кухню после бурной ночи, и ушел дальше, даже не заходя.

От него пахло не глинтвеином, а отчетом.

— Лорд Верен считает, что мы разбудили опасные ожидания, — сказал тоже увидевший его Арден, — Сегодня утром он уже приходил и возмущался. «Люди отвлеклись от реальности».

Он чуть усмехнулся.

— Как будто надежда — не часть реальности.

— Значит, он будет против нашей Ночи Зимы, — вздохнула я, — Я ему почти сочувствую. Если бы в моем мире кто то сказал «давайте включим зиму кнопкой на одну ночь», я бы тоже напряглась.

Арден придвинул ко мне маленькую дощечку и кусочек угля.

— Поэтому я и говорю «нашей», — спокойно сказал он, — Мне нужно твое согласие, прежде чем я пойду к Совету с этим как с оформленным предложением. Ночь Зимы. Одна. Снег в границах города. Под совместной ответственностью Хранителя и…

Он чуть запнулся.

— И того, кто умеет говорить с этой стихией по-человечески.

— Снегиревой Александры Сергеевны, — подсказала я, — Давайте официально. Пишите. Я официально соглашаюсь быть вашим проводником по экспериментальной зиме. С условием «предоставляется право ворчать и шутить при каждом удобном случае».

— Это условие можно оставить за рамками, в виде устной договоренности, — ответил Арден. В уголках его губ дрогнуло что-то очень похожее на улыбку.

Он взял у меня дощечку, где я уже машинально вывела «Ночь Зимы. Пилотный обряд», посмотрел на кривые буквы, потом на меня.

— Поздравляю, Саша, — сказал он, — С первым официальным проектом в Листарии.

Из зала донеслось чье-то «а в следующий раз я прыгну раньше всех», женский смех, звон бокалов. На подоконнике тихо осел тонкий кружок инея.

Похмелье после праздника выглядело как начало чего-то очень опасного. И очень правильного.