Принцип злой любви

Глава 4

Трешка Зиновьевых располагалась на втором этаже кирпичной пятиэтажной хрущевки, утопавшей в зелени тополей-свечек, старых каштанов, диких яблонь и слив. У подножья их стволов в небольших палисадниках разрослись кусты сирени. Ее дурманящий аромат по весне заполнял весь большой двор. Нежно-фиолетовые лепестки осыпались на серый асфальт, узкую лавочку, ютившуюся у высокого крыльца и смотрелись, как дорогое кружево.

Когда-то, кажется, в другой жизни, вместо просмотра телевизора бабушки — обитательницы домов, окружавших двор наподобие крепостных стен — выходили по вечерам на улицу, выносили вместе с бумажными пакетиками яблок и семечек, «сидушки» от старых стульев (чтоб помягче и потеплее) и становились информационным центром жизни целого двора. Теперь и лавочка вроде новая, а сидеть на ней стало некому.

Поселок Техстекло, ныне городской микрорайон, где и располагалась пятиэтажка, застраиваться начал в середине 50-х годов прошлого века для обеспечения жильем работников крупного и достаточно известного в стране в то время, точнее ее Европейской части, стекольного завода, чьей продукцией были оформлены Кремлевский дворец съездов и Останкинская телебашня.

Инженеры завода, мастера и простые рабочие получали здесь, кто комнаты и однушки, кто двушки, а кому везло, и трешки, строившиеся силами самого завода, который не поскупился и на Дом культуры и на Дворец пионеров. Может потому долгое время поселок был одним из самых чистых и безопасных мест для проживания в городе на Волге: большинство его обитателей дружили семьями, оттого пришлых примечали сразу.

Михаил Федорович Зиновьев, совсем крохой переехавший вместе с родителями из далекой деревни в город, вырос в этом тесном рабочем мирке, здесь он и учился, а позже, как и его родители, пошел работать на завод, отдав любимому делу пятьдесят лет жизни, дослужившись от простого ученика мастера до инженера цеха.

Все у него было: жена — красавица, дружная родня, хорошие друзья, с которыми хоть пить, хоть воевать, работа, которую он любил безмерно, а при таком отношении и премии, и уважение, и портрет на доске почета, и дача на Волге возле самого берега, лодка для рыбалки, Москвич, а потом и Жигули (тут уж не без помощи родственников).

В середине 80-х Михаилу Федоровичу, как женатому, но бездетному была выделена от завода однушка. На двоих хватало за глаза. А уж когда хоть поздние, но такие долгожданные сыновья появились, всем «миром Зиновьевским» собрались-навалились, и в трудные 90-е обменяли ее на эту самую трешку. Да, зал — проходная комната, и одна из спален ныне считалась кладовкой, потому что лишена была архитектором окон, и была настолько мала, что даже не все вещи туда умещались, какие хотелось бы убрать подальше от глаз, но для большой семьи родом из СССР это была настоящая удача.

К тому же тогда, в тяжелое для страны время, жизнь Михаила Федоровича обрела, наконец, истинный смысл, подарив ему второе дыхание. Два богатыря почти по три кило каждый.

Как Алька осилила близнецов, непонятно! Хрупкая ведь, как тростиночка, маленькая была. Так и возраст еще.

Всю голову сломала родня, пока имена придумывали карапузам. И писателей, и артистов, и вождей перебрали. Михаил Федорович больше всех мучился, а вот двоюродный брат — Семен, самый близкий друг, мучиться не стал.

— Так по прадедам нашим и назовите. Тоже близнецы же были.

Прадеды у Зиновьевых были знатные, Империю видели, две войны с революцией пережили. Один, и правда, прадедом приходился малышам.

— Артемушка и Егорушка, — Алевтина склонилась над сыновьями и улыбнулась. — А ведь, и правда.

— У нас прадеды тоже не хуже! — возмутилась родня жены.

— Да ну! — фыркнула теща. — Что за имена такие? А судьбы-то, судьбы?

— А что судьбы? — заголосила свекровь. — Тоже близнецы и умерли своей смертью от старости. Чем плохи судьбы-то?

— Один женат раз шесть был! — возопила бабка Алевтины. — А второй в монахи ушел!

— Не шесть, а четыре, от него в роду только внуков было сорок человек! Старостою в деревне до самой смерти оставался. На войне побывал и вернулся, в революцию не пропал. Голод перенес и всем своим детям находил, что поесть, ни один не сгинул. И это тогда-то! Егор — мужик! Сила был! А брат его не хуже! Ну и пусть в монахи подался. А скольким он помог, когда партия бушевала и война была?! И вообще! Что на роду написано, то и будет. Хоть как назови!

Долго препирались. Михаил Федорович в полемику тоже хотел вступить, только одного взгляда хватило, чтобы понять — Але имена понравились. Жена сидела на кровати в уголке, тихонечко пела и гладила нежные щечки.

На том и порешили.

Егор и Артем росли вместе с отцовской гордостью за них. Красавцы получились на удивление. Все в Альку. Темноволосые, глазюки яркие серые, статные, ростом в отца. И дружили крепко. С возрастом, правда, интересы у каждого свои появлялись. Артем увлекся музыкой, стал, как принято говорить, творческой натурой. Закончил консерваторию по классу фортепиано и вокалу. Егор, у этого сначала спорт, а потом… юридический институт.

Может, оттого и чувствовал себя Михаил Федорович счастливым. Да, работал много, но было ради кого. И ни разу семейство его не подводило. Как бы тяжело не было, но всегда вместе. Вот только пару лет назад стало…

Ушла Аленька. Вроде бы и ограждал всю жизнь, но нет, где-то недоглядел. Сердечко не выдержало. Опустела квартира. Да, не молода уже была, но дышать бы еще, не надышаться, внуков ждать. Только жизнь, она такая. А Алевтина жизнь хорошую прожила. Любима была, и семья, и дом. Чего еще надо женщине?

Хлебнул горечи Михаил Федорович, фотографию в рамке на стол поставил из серванта, чтобы всегда жена рядом была, молодая и улыбчивая. Со смертью тяжело смириться, но можно, когда все правильно, все по природе и по закону.

Только вот уже больше месяца, как Михаил Федорович пытался принять и все никак не мог, что нет теперь и сына. И хуже того, говорят, что сам он…

Но разве возможно такое?!

Артем. Молодой, видный. С головой дружил! От девок отбоя не было. Алька все смеялась, что тут не метлой выметать, а трактором грузить. И талант вроде есть и мечты.

Как же так?!

Егор понимал, что отца вызовут в полицию, потому все сразу рассказал, скрывать не стал, так бы жалел, щадил, в этом Михаил Федорович не сомневался.

Разрывалось отцовское сердце от боли. Мало несчастья, так сначала Артема за Егора приняли. Пока с путаницей разбирались, Михаил Федорович решил уж, что обоих детей потерял. Тут впору самому в петлю лезть!

И вот на сороковой день под звон капель осеннего дождя, тоже, будто поминавшего ушедшего, сидели отец и сын на маленькой кухне, пили из крохотных прозрачных рюмок водку, ели колбасу, закусывали раскрошившимся по разделочной доске хлебом и неровно нарезанными помидорами, сок которых вместе с семенами растекся по белой тарелочке.

Больше молчали. Отец все ждал, когда сын заговорит. У них не было ни сил, ни возможности до этого самого момента рассказать друг другу, как им тяжело. Михаил Федорович понимал, его боль, как родителя, подобна вселенной, но глядя на сына, вдруг призадумался над тем, что потерял Егор. Пусть возраст и интересы чуть развели братьев, но они все равно были близки друг другу настолько, насколько это возможно для взрослых мужчин, пытающихся состояться в этой жизни.

И очень боялся отец, что любовь Егора к брату утонет в ненависти за Артемов поступок. Что уж врать, он и за себя боялся в этом отношении. Может, будь Аленька жива, примирила бы она со случившимся двух мужчин своей нежностью и теплом…

Нет!

Хорошо, что нет ее, хорошо, что не видит она, что произошло. В такие моменты Михаил Федорович очень радовался мысли, что не верит в жизнь после смерти, и жена с небес не видит того, что произошло. Какой может быть рай с такими переживаниями? И желая спасти собственную душу и душу сына, он поощрял попытки последнего найти доказательства тому, что это был вовсе не добровольный прыжок, а принуждение. Хотя все и всё говорило об обратном. Даже следователь — чужой человек вроде, но к пожилому мужчине с пониманием отнесся, сказал, что это страшно, но такое в жизни бывает.

Холодильник в полной тиши завел моторчик посильнее, загудел, нагнетая холод, вместе с этим заунывным звуком заговорил и Егор, которого, наконец, прорвало.

— Не понимаю! — сын потер пальцами лоб, жмурясь, точно от боли.

Из братьев он был самым приближенным, по мнению отца, к реальности. Он хорошо закончил институт, имел весьма перспективное место работы, даже по слухам с девушкой встречался с какими-то непростыми родителями.

— Может, он… — Михаил Федорович запнулся, — как это сейчас говорится … Принимал что-то?

Лицо сына окаменело.

— Нет. Вскрытие бы показало. Да и он не дурак.

Михаил Федорович выдохнул.

— Тогда может… Чем-то болел?

— Тоже нет. Я подумал об этом. Здоров. И никаких признаков насильственной смерти. Я сам лично с патологоанатомом говорил. Ничего. Никаких повреждений, даже старых, ну кроме, как во время… — Егор запнулся, быстро наполнил себе и отцу рюмки почти до краев. — Он играл в группе музыкальной, я с их продюсером говорил, там все в шоке, у них контракты, гастроли. Все только на лад пошло в последнее время. У брата деньги завелись снимать квартиру в центре. Что в его жизни, черт дери, пошло не так?!

За покойных не чокаясь.

— Не знаю, сын. Он ведь тоже урывками да набегами, — Михаил Федорович утер усы рукавом вельветовой рубашки. — Аля все говорила, пацаны — счастье, а девочки к семье ближе бы были. Все дети разные, конечно. Но только вы с Темкой плохого не рассказываете, только хорошее. Все понятно, взрослые уже, всё сами, но иногда и поделиться стоит, может и не дошло бы до такого.

Михаил Федорович грустно улыбнулся.

— Ты бы уже женился что ли. Ну, или хоть показал бы уже ее? — мужчина засопел и отвернулся к окну. — Хоть внуков успеть увидеть.

Егор молчал.

Конечно, не время сейчас о таком говорить. А когда время будет? Артем вряд ли думал, что так все обернется…

Еле сдержался Михаил Федорович от слез. Может, когда уйдет сын, и на экране телевизора замелькают картинки, где у кого-то все хорошо, он, сидя в уголке на диване, даст себе волю, но больше в том будет сейчас все же боли и обиды.

— Что делать будем, пап?

— А что делать остается… Жить только… Смириться иногда тяжелее всего, но иного выхода нет.

— Добрый день, меня зовут Виктория, — я ещё раз встряхнула капюшон куртки от капель и посмотрела на девушку, непонимающе нахмурившую брови.

Однако размышления ее длились недолго, и вскоре лицо озарилось осознанием того, кто перед ней.

— А я думала, приедет Виктор. Не расслышала по телефону. Проходите, — она отступила в прихожую и я, вытерев о приквартирный коврик чумазые, благодаря местной «безасфальтщине», кроссовки вошла следом.

— Давайте куртку, — девушка протянула руку и кивнула на вешалку. — Погода совсем осенняя. Можно было ноут привести к вам, но мне жутко не хотелось мокнуть.

Я улыбнулась в ответ. Ее «не хотелось» — мои дополнительные пятьсот сверху.

Ипотеку можно и с официальной зарплаты платить, но есть тоже хочется, и одеваться, и в кино или театр иногда ходить. А ещё хочется на новогодние праздники к Ваське съездить (часть зарплаты я решила загодя начать откладывать, и она так и оседала на счете)

Брат был подозрительно весел и настойчиво требовал мой загранпаспорт. А если уж Васька чего хотел, ему было трудно отказать (точнее, невозможно). Я, конечно, намекнула, что шиковать тому, кто только переехал и работает без году неделю, как-то не очень правильно. Но это заболевание всех, вырвавшихся из-под родительской опеки и получивших свои первые заработанные деньги. Да и к тому же… Москва…

Последний раз у меня с братом вообще вышел забавный разговор.

— Это чего у нее? Пирсинг на сосках!

Фотка в мокрой майке на пляже, которую выложила в сеть нынешняя девушка моего брателлы, впечатляла.

Васька весь аж вспыхнул. Троллить его никто не запрещал (особенно на достаточном от него расстоянии), и отказать себе в удовольствии я не смогла. Ханжой, кстати, не являюсь. Татушку тоже хотела сделать (иголок, правда, боюсь жутко), но лень и жадность победили.

Просечь, что наш Умка спустя почти полтора месяца обитания в столице уже не одинок, было бы не под силу только слепому, ведь если сам Васька так делать бы не стал, то вот Милана ака Кимико заполонила страничку брата в соцсетях ссылками на тьму всякой ерунды и, конечно же, их совместными фотками (недолго музыка играла, в смысле недолго мужик по Юле тосковал). Собственно, как и предполагалось…

Сама же Милана значилась на своей страничке, как коренная москвичка, геймерша и косплейщица. И мне подумалось бы, что наш продуман просто решил разнообразить жизнь, он-то обычно девушек серьезных предпочитал, но на одной из фоток, которые были выложены на ее страничке, эта самая Милана в черном костюме на каблучках с аккуратной высокой прической читала доклад на каком-то международном студенческом форуме, судя по теме, что-то из разряда финансов и маркетинга. Васька такой Васька. Бабушка все над ним смеется да приговаривает:

'Кот Василий, умный да красивый'

Ну, не знаю, как насчет красивый, но умный точно!

Васька возмущённо пропыхтел (больше для приличия), что такта во мне ноль и даже в минусе.

— Паспорт! Никита скоро поедет в Москву, с ним передай.

— Зачем?

Мне вспомнилась красная книжица девственно чистая, потому что я никуда не выезжала. В принципе на Турцию (или Египет) я бы наскребла (с кредитом на пару), но смысла в этом не видела. Ибо пляжи ненавижу. Жару не жалую. А на Пирамиды могу и так полюбоваться, с картинок. Тем более, все, что хотела о них узнать, я и так уже прочитала.

— Не скажу.

— А я не пришлю.

— А я маму попрошу, у нее ключи есть от твоей берлоги.

— Мама в моих вещах рыться не будет. Она не ты.

— Ей-то я скажу зачем.

— Какашка ты, братец!

— Я, между прочим, тебе сюрприз хочу сделать, а ты обзываешься, — надулась наша семейная гордость.

— Маме с папой лучше сделай. Они тебя двадцать четыре года терпят. А мама и того больше.

— Им тоже сделаю. Но им я хочу все по первому разряду. А ты… — хмыкнул брат. — Пойдет тебе и так.

Туше!

— И доверенность сделай на получение визы.

— Я поняла, ты решил продать меня на органы и с выручки замутить собственный бизнес.

— Рассмотрю твое предложение, если ты будешь упираться.

— У тебя девушка есть. С ней и езжай.

— Сегодня есть, завтра нет, послезавтра есть, но уже другая. А сестра одна и на всю жизнь.

— Какая высокоинтеллектуальная мысль. Надо записать.

— А то! Я старался! И ты, это, подумай насчет Москвы...

И я подумала-подумала и решила, что раз уж хочу взять ипотеку, надо перед смертью надышаться, и стала копить денежку с таких вот подработок, которые мне подгонял Паша. Мой второй друг. Владелец небольшой фирмы по ремонту компов и прочего оборудования.

Иногда, особенно в осенне-предновогодний период, компы имели тенденцию ломаться чаще, потому что все сидели дома и косячили. Рук у Пашки не хватало, и, собственно, в моем лице улыбнулась ему удача. Хозяину отходил процент, причем не учтенный нигде. А я могла подработать в выходные.

— Меня Ира зовут. Проходите.

Комната, где находился «пациент», разительно отличалась от всей пройденной мною до этого квартиры. Хорошие обои, паркетная доска, большая кровать, заваленная подушками, тяжелые красивые шторы. Тонкий телевизор на стене. Видимо, любимица семейная, раз отдали зал, так еще и так вложились в обстановку. Девушка, вызвавшая мастера (в моем лице) видимо была студенткой. Возраст и стопка книг по... Криптовалюте и банковскому делу. Ничего себе темы для обучения нынче. Хотя крипта за этот неполный год показала волшебные темпы роста и видится многим, как новая мировая валюта. Эх, предложить чтоль Пашке идею про "майнинг"? Представляю, куда он меня пошлет.

— Вот, — палец нацелился на виновника того, что девушка, видимо, не могла выйти в интернет и посидеть в соцсетях. — Греется жуть как.

Ноут, стоявший на угловом компьютерном столе, кстати, тоже оказался неплохим, «крепкий середнячок» по ценам.

— И зависает, — продолжила я. — А может и отключиться.

Девушка закивала.

Я порылась в сумке и выудила наборчик — отвертка со сменными наконечниками.

— Он давно у вас? Его чистил кто-нибудь когда-нибудь?

Ира удивленно похлопала длинными ресницами.

— Года полтора. Клавиатуру протираю и экран.

— Я про внутренности. Он пылится, как и любая другая вещь.

Винтики, крепившие заднюю панель ноутбука к корпусу, рядком выстроились на столе. Ух! Просто цех по валянию шерсти… Удивительно, компьютеру то не так много лет.

— Вау! — Ирина всплеснула руками.

— Пылесос у вас есть?

— Да! Сейчас, — девушка метнулась в коридор и чем-то там загремела.

Провод зарядки завалился за стол, и пришлось лезть, чтобы его достать. Изрядно приложившись затылком о выдвижную полочку для клавиатуры, бесполезную в принципе, я чертыхнулась и начала обратное движение, но на пути оказалось кресло на колесиках, которое от моего толчка отъехало назад, сбросив с себя груз в виде моей сумки, из которой, конечно же, вывалилась тьма всякой всячины.

— Блин! Что за день такой?! Извините, пожалуйста!

Ира, стоявшая в дверях с пылесосом, кивнула:

— Я помогу!

И тоже опустилась на колени.

Мда, Виктория Алексеевна, мама, если бы увидела эту свалку в сумке — шею бы намылила капитально, очень уж она у меня любит порядок. Я его тоже люблю, местами… Сумка — это не то место...

Кресло укатилось к комоду у окна. Я поднялась с колен и схватила его за подлокотник, чтобы вернуть на положенное место, и нос к носу столкнулась с…

Дайте-ка подумать с кем!

С… Егором Михайловичем!

Точнее с его фотографией. На комоде в золоченной рамке стояла большая (двадцать на тридцать) фотография Ирины и того, кто внес такой сумбур в мою жизнь. Точнее даже не он, началось-то все с его брата.

Хотя, кто его знает, может это Артем…

Фотка явно не новая. И склеенная. Когда-то порванная в порыве чувств самой хозяйкой или кем-то, кто не готов делить девушку с Адонисом. Судя по виду Ирины, она тут еще старшеклассница. Красавчик с кривой ухмылочкой и короткой стрижкой и девушка с распущенными волосами в летнем платье стояли возле парапета, а за их спинами раскинулся наш немаленький город с золотыми маковками церквей, широкой лентой Волги, мостом, ее пресекавшим и бескрайними далями. Такой вид открывается только с обзорной площадки в Парке Победы, над которой распростерли свои крылья двенадцать журавлей, держащих курс на запад. Большой мемориальный комплекс был любимым местом крупных городских праздников и прогулок горожан.

Егор (а мне кажется, что это был все-таки он) в белой майке, голубых джинсах на фоне голубого же, залитого солнцем неба и синей огромной реки, разумеется, смотрелся очень фотогенично, Ира же льнула к нему и немного смущалась. Хотя выглядела она тоже очень красиво. Высокая, с отличной фигурой, длинными темными волосами до ягодиц.

Скотч, конечно, сильно портил изображение, но рассмотреть фото позволял.

Я сделала вид, что подбираю последнюю мелочь (хотя на самом деле, это была нитка на ковре) и вернулась к столу.

— У вас кулер забился. Сейчас все поправим, и будет как новенький.

Все-то время, пока я разбиралась с компом, вычистив его изнутри, меня не отпускало дурацкое чувство, что Егор Михайлович с фотографии просверлит мне дырку в затылке.

А все из-за того, что мне вспомнилось спустя пару недель после его прихода. Да и как вспомнилось… Не особо хотелось такое вспоминать, но мозг же не спрашивает.

Я знаю, что падал Артем практически беззвучно. Не кричал, не звал на помощь. Но вот только не отпускала меня мысль последнее время, что за мгновение до… сверху слышались глухие удары, будто по крыше прыгал кто-то. Я уверяла себя, что это Артем, когда перелезал, наступил на откос, или когда несся к земле, задевал карнизы балконов. Или, может быть, это я, начавшая спускаться вниз по лестнице, ступени которой устилал коврик, крепившийся на углах металлической планкой.

Слишком много времени прошло. И слишком сильно меня потрясло произошедшее. А это дает волю воображению. Я даже проверила, у дома, где жил Артем, и находился клуб, действительно покатая жестяная крыша. Но прыгать по ней и уж тем более бегать, было бы проблематично, если ты не человек — паук. Да и как до нее допрыгнуть с балкона?

К тому же я не знала, что нашли на месте происшествия полицейские. А Егор, когда приходил, и словом ни о чем таком не обмолвился, хотя времени прошло немного. Но и позже мне никто не звонил. Повесток не приходило. А значит…

А значит, это все бред!

Я подумывала позвонить Егору и рассказать... Но встречаться с ним не хотелось. Случившееся чуть сбило с него спесь, но в нем чувствовались и самодовольство, и нарциссизм, и фото за моей спиной сие доказывало наглядно, оно кричало, какое великое он сделал одолжение Ирине, сфотографировавшись с ней. И мне совсем не хотелось, чтобы он решил, что я — еще одна возжелавшая его дамочка, готовая придумать все, что угодно, ради встречи. Особенно такое.

Вот и мучилась Виктория Алексеевна, пока не посетило ее озарение, что никто не мешает ей поговорить со следователем. Мой бессовестный мозг в эту идею вцепился, как бульдог.

А вот интересно… Ирина сфотографировалась с Егором, значит, она знает его, значит, есть вероятность, что она в курсе, нашли ли что-то указывающее на то, что самоубийство Артема таковым не являлось. Но спрашивать об этом вот так, с бухты-барахты, было как-то очень.

В общем, я решила, что следователь из всех наименьшее зло. Иру я, конечно же, не спрашивала о братьях Зиновьевых.

— Подскажите, пожалуйста, а Силиванов А.Д. здесь? — я на всякий случай сверилась с фоткой, которую сделала с копии протокола из бумаг Егора Михайловича. — Можно к нему попасть?

Дежурный поднял на меня глаза.

— Паспорт давайте.

Я протянула книжечку с гербом в крохотное окошко. Быстро переписав данные в толстую тетрадь, мужчина вернул документ и кивнул в сторону лестницы.

— Третий этаж, двадцатый кабинет.

— Спасибо.

Здание полиции было древним и убогим, убогость, правда, пытались скрыть за уже обшарпанным сайдингом. Ступени были сбиты тысячами ног, свет в грязноватых лампах терялся. Грустно. Как и все, что связано с преступлениями.

Меня обгоняли мужчины в форме, мужчины в штатском, девушки в юбочках и при погонах. Хлопали двери, тренькали телефоны. Прямо как в сериалах. Я же шла медленно, потому что боролась с желанием забыть все, развернуться и уйти.

Того, кто мне был нужен, на месте не оказалось, кабинет был заперт.

Я уселась на стул рядом с дверью. Ноги пришлось поджать, в узком коридоре мне их запросто отдавят. Телефон прогрузил кучу закладок, и я углубилась в чтение, чтобы хоть как-то отвлечься и скоротать время ожидания.

— Виктория!

Да ладно?!

Очень хотелось сделать вид, что меня зовут не как великую королеву Соединённого королевства Великобритании и Ирландии и императрицу Индии, и что я призрак в этом темноватом коридоре, и вообще, нет меня.

— Егор Михайлович!

Пришлось поднять голову и широко так улыбнуться.

— К Силиванову? — мужчина в черной куртке, темной рубашке и брюках, отчего выглядел, зараза, жуть как элегантно, кивнул в сторону запертой двери.

Соври! Соври! Соври!

— Эээ. Да.

— По делу Артема? — он внимательно посмотрел на меня.

«А чего врать-то? Если что, он и так все узнает!»

— Да.

Егор, однако, повел себя совсем иначе, нежели я ожидала — мужчина перехватил папку, с которой пришел, в другую руку и достал из кармана телефон.

— Давно его нет? — спросил он. — Сейчас всех вызывают подписать то, что не успели. Проверку готовят к закрытию.

Егор определенно выглядел лучше, чем в момент прихода ко мне. Видимо, и семья, и он уже начали потихоньку мириться с потерей. И если я сейчас ляпну то, что (скорее всего) было додумано фантазией, для них весь этот ад начнется заново.

Вот уж не думала, что придется на подобную тему размышлять.

Егору позвонили, и он, спустившись на лестничный пролет между этажами, долго с кем-то общался по работе, судя по долетавшим до меня фразам.

А у меня в мозгу сидела только одна мысль: 'Как бы смыться?!'

С момента моего прихода прошло уже больше сорока минут. И то время, на которое я отпросилась у Миши, было на исходе, поэтому (если честно), облегченно выдохнув, Виктория Алексеевна встала и, царственно ступая, направилась вниз по лестнице.

Егор Михайлович стоял все там же, все еще разговаривая по телефону, но, заметив меня, он извинился и отключился.

— Не будете ждать?

— Я с работы отпросилась. Уже опаздываю! Договорюсь на другой день.

Мужчина кивнул.

— Пойдемте. Уточню, может он на вызове или в суде, тогда смысла ждать нет.

И первым пошел вниз по лестнице.

Мы почти закончили спуск, когда нас настиг удивленный полный боли крик.

— Тёма!

Егор Михайлович застыл, как вкопанный, и я по инерции, не успев затормозить, впечаталась ему в спину, и отлетев от нее, как мячик, начала заваливаться назад затылком навстречу ступенькам, благо, Егор соображал быстро, развернулся и успел перехватить мой локоть, остановив падение.

— Тёма, родной! Боже! — женщина, оттолкнув невысокого толстячка в форме, бросилась к молодому мужчине, замершему рядом со мной. Глаза ее блестели. Губы без устали шептали имя брата Егора. Оказавшись рядом, она обхватила его шею руками, которые через мгновение заскользили по его волосам, плечам, лицу, будто не веря своему счастью, будто проверяя, что он не призрак. Слезы лились, не переставая.

Это была та самая дама из ресторана, с которой ужинал Артем.

Егор попыток отстранить плачущую женщину не предпринимал и вообще напоминал истукана с острова Пасхи. Красавица спустя минуту, начав приходить в себя и смахнув слезы, распахнула глаза.

И очень зря я оказалась перед ее заплаканные очи! И совсем уж зря стояла я вплотную к Егору Михайловичу. Но и выбора у меня не было, они загородили мне проход.

Шмыгнув носом, она отступила на шаг и сжала руки в кулаки.

— Кто это? Ты с ней?! — это было сказано с такой интонацией, будто Егор (а точнее, его брат, с которым она наверняка перепутала мужчину) связавшись с моей персоной, вступил в связь с недостойной плебейкой. Это было как-то весьма обидно.

Егор бросил на меня удивленный взгляд и мотнул головой в сторону дамы, будто вопрошая.

Я кивнула.

— Это женщина из ресторана, про которую я вам говорила.

Он обратился к заплаканной даме.

— Послушайте, я не знаю, кем вы приходились Артему, он погиб и...

Женщина покачала головой и, совершенно искренне и по-детски наивно глядя на Егора, прошептала:

— Ты ведь передо мной стоишь! Ты живой! Как ты можешь погибнуть?

Егор обернулся ко мне, будто прося поддержки. И я даже открыла рот. Только в этот миг глаза красавицы закатились, и она начала оседать на пол, и вот тут истукану пришлось ожить и вновь обратиться рыцарем «Крепкие руки», как впрочем, и еще паре мужчин.