Принцип злой любви

Глава 7

— Надо продавать квартиру! — вздохнул Михаил Федорович.

Егор сидел на отцовской кухне, пил чай из большой кружки и разбирал бумаги, которые принес с работы.

— Я машину продам, этого, надеюсь, хватит.

— Ты ведь только кредит выплатил! — воскликнул отец, но умолк. Может взгляд сына, брошенный поверх стиснутых в руке белых листов, не дал возможности вступить в спор, а может, дело было в том, что малодушен оказался на старости лет Зиновьев-старший: с уютным, пропитанным воспоминаниями домом в его возрасте тяжело проститься.

Хотя кому эта квартира нужна? С собой на тот свет не забрать, а сына оставить с долгами?!

— Надо, — тряхнул головой Михаил Федорович, — Купим что поменьше, комнату вон в коммуналке, перебьемся, но хоть без этого позора. И машина моя…

— Пап, она стоит копейки! Это, во-первых! А во-вторых, я все решу.

Сказано это было так, что не предполагало возражений. Пожилой мужчина тяжело вздохнул, сын был абсолютно прав. Но как же тяжело от этой правды.

Все закрутилось спустя пару дней после обнаружения квитанций. Егор тогда сел и тщательно перепроверил все бумаги Артема. У Михаила Федоровича хранилось две коробки, одна со съемной квартиры, там больше безделушки, футляр без кольца, ноты, записки, а вот вторая, которую Артем привез уже давно, но как оказалось, пополнял частенько, когда забегал навестить отца, в ней залоговых билетов и прочей подобной документации было полно. Среди них была и расписка Артема, она была датирована концом прошлого года, и на ней некто Симонов Т. написал размашистым почерком, что все получил. Эта фамилия показалась Михаилу Федоровичу знакомой.

После ухода Семена, они с Егором еще долго сидели, не в силах поверить в происходящее, перебирая варианты того, что могло заставить молодого человека пойти на такое.

Но самое грустное их ждало впереди.

Что стало к тому толчком, трудно сказать. Может быть, человеческое сочувствие роль сыграло, ведь кредиторы в большинстве своем были не с улицы и считали, что время есть, и можно потерпеть с денежным вопросом. А тут… будто прорвало трубу. Звонили родственники, друзья, те, кого Михаил Федорович так давно видел, что и забыл об их существовании, и те, кого он видел чаще, чем хотел бы. Пять тысяч, две тысячи, тысяча… Копейки и крупные суммы. Они все множились и множились, и сердце в груди пожилого мужчины кололо все сильнее. А говорят, у нас люди не отзывчивые! Больше четырех десятков человек дали Артему в долг на общую сумму около трехсот восьмидесяти тысяч рублей.

Михаил Федорович боялся звонить Егору. Искал выход сам. Считал, сколько пенсии у него осталось, и сколько отложено на черный день — всех накоплений хватило бы покрыть от силы четверть суммы и то, если потом не есть и не платить за коммунальные услуги.

Что же ты натворил, Темка?

Этот вопрос мучил, не давал спокойно спать, отчего в пульте батарейки сели раньше обычного: Михаил Федорович бесцельно щелкал по каналам ночи напролет, даже не пытаясь заснуть. Лицо пожилого мужчины побледнело, сам он осунулся и постарел, ссохся, будто заболел страшной болезнью.

Привыкший всегда все проблемы решать сам, не взваливая их на чужие плечи, тем более на плечи семьи, Михаил Федорович теперь вдруг стал беспомощен и не представлял даже, что ему следует предпринять. Как же было обидно и горько! Он старался вырастить сыновей достойными людьми, а что получилось? Эх, Темка!

Когда после очередного звонка пришлось брать старый блокнотик и вносить в него записи о суммах и именах тех, кому эти суммы полагались, Михаил Федорович осознал, что не знает, как в такой ситуации поступить. И дело не в том, что он не смог бы все это пережить, смог бы… Но в этом новом страшноватом мире он боялся ошибиться и еще больше навредить сыну. Единственный выход — продать квартиру, потому что хуже, чем обидеть друзей или родственников, на свете дела нет. Только голубой экран поведал мужчине во всех красках, сколько вокруг мошенников.

Егор. Как же не хотелось впутывать в это сына! Но он разберется с бумагами лучше, чем кто бы то ни было. А все остальное решит Михаил Федорович. Ведь он в ответе за Темку!

Сын после звонка отца приехал минут через двадцать. Гнал как сумасшедший! А ведь снимал квартиру на другом конце города на набережной.

Слушая рассказ отца, молодой мужчина ходил из угла в угол маленькой кухни злой и взвинченный. Пробегая в очередной раз мимо холодильника, он полез в него, наверняка, за молоком, так и не избавившись от детской привычки пить его холодным из пакета, за что не раз получал нагоняй от матери. Только в холодильнике царила пустота. Михаил Федорович виновато пожал плечами. Кажется, сына это разозлило еще больше. Он вылетел из квартиры и минут через двадцать вернулся с пакетами, полными всякой снеди. Зиновьеву-старшему показалось, что такое количество невозможно и за месяц съесть.

Потом сын долго звонил по телефону, выудив из кармана куртки мятую сигарету и вертя ее между пальцев. Егор давно уже не курил, бросил. А ведь какие войны были! Отец, заметив у мальчишки эту гадость, а было это, когда сыновья учились в седьмом классе, достал ремень и хорошенько филейную часть Егора оприходовал. А это был единственный раз, когда отец себе позволил поднять руку на сына, обычно хватало сурового взгляда и короткого разговора. Темка, который ещё умудрился не попробовать табака, в тот раз с грустью смотрел на брата, который пару дней сидеть не мог. Но Егор тем и был хорош, что упрям, как баран. На какие только уловки он потом не шел от «да я рядом стоял», до «лучше получить по шее за запах алкоголя, чем за ''сижки''», и даже то, что он активно занимался спортом, не мешало ему этой дрянью баловаться.

Как бы дико это не звучало, но ситуацию спасла двухсторонняя ангина. Егор тогда разве что и мог, так только открыть рот ровно настолько, чтобы мать туда теплое молоко вливала крохотной ложкой, и то страдальчески закатывал глаза. Но с тех пор бросил. Даже на похоронах Али и Артема не курил. Но, видимо, носил с собой, как успокоение, как зарок. А может, как заначку на самый черный день. А без таких дней жизнь не обходится.

— Он же с тобой прописан был?

— Да, я его выписал после… — Михаил Федорович запнулся.

— Пойдешь к нотариусу, напишешь отказ от наследства. Чтобы никаких долгов на тебя не повесили!

— Егор…

— С родственниками я разберусь, пап! Если Темка во что-то влез, надо чтобы к тебе претензий не было.

Оба надолго замолчали, и лишь спустя целую вечность Михаил Федорович нашел в себе силы спросить:

— Ты, правда, ничего не знаешь? Не скрываешь от меня?

Егор тяжело вздохнул и прямо посмотрел на отца.

— Если честно, мы за последние полгода с Темкой редко виделись. Он звонил, может, раз в неделю-две. Приезжал также. Я занят был. Я работал, чтобы адвокатское удостоверение получить и в эту коллегию попасть. Я, честно, не думал, что у него могут быть такие проблемы. Даже предположить не мог! Я всегда считал… Если что… Мы нормально поговорим, обсудим, найдём выход. Он же мой брат!

Егор опять отвернулся к окну.

— Сделай на меня доверенность и отказ завтра. Я все сам улажу.

Отец печально покачал головой, ему хватило одного взгляда на Егора, чтобы увидеть то, чего он так боялся: замешательства, озлобленности, а самое главное, одиночества. Ведь близнецы всегда остаются близнецами.

— Да, кстати, — вспомнил вдруг Егор. — У меня давно уже нетбук лежит, — начал сын, но заметив непонимающий взгляд отца, добавил, — компьютер такой. Будешь осваивать. Сможешь бесплатно родне звонить, куда захочешь, да и веселее с ним. А не в этот ящик таращиться, где одно и тоже.

— Привет, пропащий, как дела? — прижав трубку плечом к уху, я дописывала короткий отчет — результат разбора полетов о работе новой загрузочной программы.

— Нормуль. Слышал о твоем несчастье, — пробасил Пашка, — Ванька рассказал, соболезную. Помощь нужна?

— Нет, справились. Но если ты мне подкинешь работы, буду рада, я просела по запасам деньжат слегка.

— Я собственно, поэтому и тревожу, — обрадовал меня Пашка. — Вряд ли ты сейчас готова сидеть в клубе и попивать пивко.

На самом деле все было легче, чем вспоминать о случившемся.

Первые несколько дней после смерти тетки я почти каждую ночь проводила дома с мамой. Она очень тяжело переживала произошедшее, и папа опасался, если что случится, он может не справиться. На нем супруга и пожилая мать.

Саша после похорон соизволила позвонить лишь раз. И, слава крокодилам, мне, иначе не представляю, во что вылился бы ее разговор с моей матерью, ведь интересовал двоюродную сестру лишь один вопрос — не нашлось ли в бумагах завещание, а то Анастасия Валерьевна как-то в порыве чувств грозила все отписать своей сестре вместо дочери.

Я, разумеется, маме ничего говорить не стала. Но желание «приласкать» Сашу хорошим матерком росло, забыв об уважении и разнице в возрасте, которая у нас без малого составляла больше десяти лет. Да что уж, почти пятнадцать.

Александра в ходе нашего с ней разговора (ощутив, видимо, мое негодование и верно предположив, что я — не нежная и добрая Анастасия Валерьевна, которой можно навешать лапши на уши) быстренько проинформировала, что приехать сможет только ближе к Новому году, после чего также быстренько отключилась.

Я не жадный человек, и знаю, что такое семья. И когда мама попросила у меня деньги на похороны из тех, что остались от продажи бабушкиной усадьбы, я без раздумий пошла в банк и сняла нужную сумму, и, разумеется, никогда в жизни у мамы не попрошу ничего вернуть, особенно, с учетом того, что именно они с папой и бабушкой эти деньги нам с Васькой подарили.

Мне не нравилась политика Саши считать всех обязанными ей помогать и входить в ее положение. Особенно с учетом того, что на тете Насте висел кредит, про который дочь прекрасно знала. Банки свое не упустят, а все, что было у тетки — это небольшая однушка на окраине города, которая два таких кредита и стоит. Надеюсь, Саша этого не понимает, иначе может и до могилы матери не доехать.

Эх, тетя Настя… Лучше б я тебе эти чертовы деньги отдала, вместо всего этого!

Народа на поминки пришло много, с шесть десятков человек. У Анастасии Валерьевны было достаточно друзей и знакомых, хоть и была она голосиста и прямолинейна, но чем могла, всегда помогала, утешить умела, может, это в ней и нравилось людям.

Мама заказала небольшой ресторанчик недалеко от дома тетки, так что все, кто знал, и кто уже в возрасте был, могли почтить память и выпить рюмочку за упокой, не катаясь на другой конец города

Саша связалась со мной на следующий день после моего сообщения, когда я уже потеряла надежду до нее достучаться. Вся в слезах она попросила все устроить, потому что приехать сейчас никак не может, ибо работу не бросить, иначе ее просто выгонят. Она, оказывается, прочла сообщение и от горя не находила в себе силы позвонить.

После поминок мы с мамой, отцом и нашим «шофером» — троюродной племянницей Машей приехали на квартиру тети Насти. Там все было, как обычно: чисто и аккуратно. Крохотная кухонька с расставленным в серванте уже неполным сервизом, фотографии, на стенах в спальне ковры, цветы в больших горшках, толстые деревянные двери, аккуратно выкрашенные белой краской, белье в тазике, полотенце на веревке в коридоре, потому что не было в однушке на первом этаже ни балкона, ни лоджии. Время будто застыло, выбежала тетя в магазин и вот-вот вернется.

Екатерина Валерьевна хотела забрать несколько фотографий и пару книг. Папа остался 'помогать', молча наблюдая за супругой со стула на кухне, а я спустилась к Маше. Тоскливо в квартире, куда больше не вернется всегда жизнерадостная, несмотря на трудности, женщина.

— Холодища! — поежилась я, забираясь на заднее сиденье авто, в котором было, кстати, очень тепло.

— Кошмар просто! На кладбоне думала, околею, — Маша отхлебнула из баночки какой-то газированной сладости. — Сашка не смогла приехать, да? Жесть.

— Да, жесть, — мы с Машей друг друга знали мало, общались-то наши родители в основном, ведь храмы огурцов и помидоров у них стояли супротив друг друга и даже построены были по одному макету.

Я знаю лишь, что молодая девушка только поступила на первый курс моего родного Политеха, на экономический, ей только исполнилось восемнадцать, и она наслаждалась правами и родительским подарком — маленькой подержанной легковушкой с корейскими корнями.

В салоне висело, лежало и приклеено невероятное количество всяких безделушек, вся торпеда была усеяна божьими коровками, змейками, выглядывали даже крохотные ящерки, я себя ощущала, как в некоем террариуме, думаю, любой мужчина (папа, например) был бы в ужасе от такого декора. Но, на мой взгляд, это было забавно.

Говорить нам было особо не о чем, хорошо, что и я и Маша это понимали и не настаивали на бессмысленной болтовне. Девушка с моего молчаливого согласия подключила флэшку к магнитоле, и салон наполнился приятной музыкой, что-то похожее на джаз с привкусом фолька, но слух не резало. Обе мы углубились в свои телефоны, пока после секундного затишья салон не наполнил приятный мужской тенор, который в своей манере выводил знаменитую композицию из 'Завтрака у Тиффани'.

Лунная река…

Многие пытались ее перепеть, но я и не думала, что кто-то кроме Синатры способен сделать это так, что я даже забыла, где нахожусь. Голос у исполнителя был выше, чем у знаменитости, но темп и музыка были такими, что заставили сердце трепетать, и, действительно, идти по той самой радуге за пусть и несбыточной, но мечтой.

— А кто это поет? — спросила я, едва последние аккорды затихли.

Маша отвлеклась от телефона.

— Это местная группа. Ребята — фантастические молодцы. Посмотри на моей страничке, там есть ссылка на их группу, называется «Вечные сумерки».

Я поспешила на страничку Маши, которая числилась у меня в друзьях, ибо до родителей ее, как и до моих, не всегда представлялось возможным дозвониться, и мы обменивались сообщениями на предмет поездки на дачу и не только, работая координационным центром.

На заставке группы гулял ветер из нот, ничего вычурного, все лаконично. Тексты песен, ссылки на группы-партнеры, объявления об отмене и переносе концертов.

— У них клавишник недавно погиб. Так жаль парня, красивый был до жути! И талантливый!

Но я уже и так поняла, о ком она говорит, потому что с фото-афиши группы на меня смотрел брат Егора.

Фотографий в альбоме группы было множество, там был и тот самый вокалист — приятный внешне молодой человек, бас-гитарист больше похожий на актера из голливудских фильмов пятидесятых годов, брутальный барабанщик, продюсер, самые активные поклонники, довольная публика, был и целый альбом, посвященный Артему, в котором не забыли отметиться восторженные девушки. Артем был на большинстве фото, особенно последних, именно таким, как в ресторане с той женщиной. Он умел себя преподнести (и у него выходило лучше, чем у брата) ведь в сравнении с Егором он выглядел мягче, и… я бы сказала, человечнее. Хотя это тоже, наверное, морок.

— Все хорошие музыканты так делают, модно, похоже, — послышался печальный голос Маши.

Я вскинула на нее непонимающий взгляд.

— С собой покончил клавишник. Из-за девушки.

— Откуда знаешь? — вышло резковато, да так, что я сама удивилась.

Судя по увиденному в отделении полиции, предмет его вожделения был жив — здоров.

— Ну, я как бы вхожа в их тусовку. Он вообще скрытный был. Но говорят, что у него девушка была, у нее там то ли рак, то ли что-то похожее. Спасти ее не смогли. Ну и… Он решил, что жизнь ему тоже не нужна.

В тот момент на Машу обрушился град вопросов, она даже начала на меня косо поглядывать, а в итоге вообще глаза подозрительно сощурила и развернулась в своем водительском кресле.

Но из ее рассказа следовало, что Артем присоединился к группе около полутора лет назад. Он хорошо играл и пытался писать очень неплохую музыку, в том числе и своеобразную неоклассику. Короче, талант имелся. С момента его появления в группе, ребята из любителей стали метить в профи. Помимо этого, его лицо использовали организаторы выступлений, хотя, разумеется, Богданчик (вокалист) был тем, кого не заменить.

Конечно, так близко, как хотела показать, Маша не была знакома с участниками (даже не знала, что у Артема есть брат-близнец), скорее получала сведения (а точнее, слухи) от тех, кто также узнавал их через третьи руки. Но девушку это вполне устраивало. У нее даже имелась совместная фотка с Богданом, где он улыбался и обнимал ее за талию, и ей это очень льстило.

Неужели Егор не знал о девушке брата? Еще об одной? А кто же тогда был в ресторане и в полиции?

— Так что, поможешь? А то я зашиваюсь, — трубка, только что вещавшая голосом Пашки, затихла в ожидании ответа.

— Может, мне что-то поближе дашь? — обнаглела я.

— Ближе нет, зато три выезда не очень обременительных.

Ладно, прогуляюсь, так и быть. Пашке спасибо надо сказать, а не ныть.

— Диктуй адреса…

Завтра суббота, так что можно выспаться в теплой постельке и, не торопясь, съездить по делам. Только надо теплую куртку достать и толстый шарф, в который я любила кутаться по самые глаза, не признавая шапки в принципе.

Холода окончательно покорили наш город. А пришедшие вместе с ними ветра сорвали последнюю листву с деревьев и нагнали серые тучи, полные дождей. Настоящие ливни шли всю последнюю неделю.

Каштан под окном уснул до весны, лужи на покореженном асфальте уже не просыхали, от реки, хотя она от нас была, считай, за два квартала, веяло холодом так, что хотелось проклеить старые окна съемной квартиры хотя бы скотчем.

Чашка горячего чая стала постоянным обитателем компьютерного стола у окна в моей комнате, хотя ее пытались выжить бумаги, которые приходилось брать с работы. Вот вроде техподдержка — какая может быть бюрократия? Ан нет! Бумаги — наша единственная защита от нерадивых клиентов.

С момента похорон прошло без малого две недели. Я уже дня три как ночую дома. Мама настояла, сказав, что нечего кататься на другой конец города, когда она в полном здравии и физическом и умственном.

Анька гремела посудой на кухне. Это дарило надежду на пир (когда у нас совпадали выходные, мы придумали ритуал: я покупаю что-нибудь, а подруга из этого что-нибудь готовит). Да, я говорила, что готовить Анька любит. Для нее это способ снять стресс. И даже в каком-то смысле отдохнуть. Она включала музыку в наушниках (приучалась к этому с моей подачи) и порхала по кухне. Нас и друзей не раз радовали манты, различные сложные салаты, курочка во всяких соусах. Вкуснотища!

— Вик! Открой! — послышался окрик с кухни, параллельно со старым чирикающим звонком.

Я отложила бумаги, которые пыталась распихать по папкам: «Важно», «Мега важно» и «Надо было сделать еще месяц назад» и поспешила в коридор.

— Ээээ!

На пороге стоял… Антон. Мой товарищ по работе. В руках у него было аж два букета: аккуратный с мелкими разноцветными ромашками и огромный роз на двадцать пять…

— Лексевна? — глаза мужчины округлились.

Куртка у него была вся в каплях моросящего с утра дождя. Светлые волосы поблескивали влагой. А лицо было довольным, как у кота. Ну, до момента, пока он меня не увидел, точно.

— Антоныч, — я вопросительно приподняла бровь. — Подрабатываешь курьером? Тогда с запоминанием адресов у тебя «траблы».

Он посмотрел на букеты в руках так, будто первый раз их видел.

— Да, нет, я…

— Антон, — из кухни выглянула удивленная подруга.

— Вы знакомы? — моя очередь удивляться.

— Э, ну да, — Аня вытерла руки о полотенце и с любопытством посмотрела на неожиданного гостя. — А ты?

— ?!

— Девочки, не волнуйтесь, — Антон взял «ситуацию под контроль». — Анют, мы с Викой вместе работаем в «Консалтинге» в одном отделе. Я и предположить не мог, что вы подруги.

Ане были переданы кроваво-красные розы, тугие набитые бутоны источали приятный даже какой-то в силу ситуации дерзкий аромат.

— Спасибо, — улыбнулась девушка.

— Лексевна, — маленький, но весьма увесистый букетик перекочевал в мои руки. — Тебе. Анюта говорила, что снимает квартиру с лучшей подругой, — мужчина улыбнулся. — Прости, Анютик. Я решил сделать ход конем, — хитрый взгляд в мою сторону, — а ты спутала мне все карты.

— Что?! — возмущению моему не было предела. — Я-то тут причем? И давно вы знакомы? — интересно же.

— На самом деле месяца полтора. А как ты узнал, где я живу? — сощурила глаза Аня, выжидательно уставившись на Антона.

— Сменщица твоя, Наталья сказала, — спустя пару мгновений сознался тот, опустив глаза долу. — За шоколад и вино.

— Жесть, — воскликнула подруга. — Она бы еще объявление повесила, чтоб все психи и маньяки мимо не проходили и поисками не мучились.

— Вот спасибо, — понурился Антон. — Прости, Анют, совсем не хотел, чтобы ты подумала, что… Ладно, я, наверное, пойду...

Пока один тонул в надеждах, а вторая буравила его подозрительным взглядом, я застыла в раздумьях: ретироваться в свою комнату или еще понаблюдать, потому что знакомство этих двоих стало для меня полной неожиданностью, хотя… не зря же великий классик наш город деревней обозвал.

Аня решила дилемму и весьма неожиданно для нас с Антоном, уже готовым испариться.

— Я пиццу готовлю, вино есть. Мы с Викой так по выходным заседаем. Будем смотреть дурацкие мелодрамы и плакать. Готов? — улыбнулась подруга.

— Ради того, чтобы подливать вам винцо и смотреть, как Лексевна плачет, точно стоить остаться, — улыбка чеширского кота (к которой я привыкла на работе) наползла на Антоновскую физиономию. — Вы точно не против? Я просто … Спонтанно как-то вышло, неудобно, — хотел он уже опять начать оправдываться, но мы с подругой, не сговариваясь, отступили в квартиру, и мужчина вошел.

Антон был нашим ровесником, закончил Астраханский Политех, а в наш город переехал к бабушке, которая тут постоянно проживала и в силу возраста требовала ухода. Здесь же быстро устроился на работу. Он был удивительно компанейским, с ним было легко, и в моей сфере у него была очень даже светлая головушка. Если честно, за то совсем небольшое время, что он у нас работает, мужчина успел разгрузить меня настолько, что я смогла заняться тем, что мне, собственно, больше всего и нравилось (и то, до чего в рутине не доходили руки), а именно анализировать программное обеспечение, выискивая его недостатки и способы их исправить и улучшить функционал. Антон мог еще и ценные советы давать, а это делало его идеальным коллегой.

Миша, глядя на нашу парочку, по-отечески ухмылялся, приговаривая, что раньше он сам был энтузиастом, хотел что-то улучшить, но потом все скатилось к обычному исполнению обязанностей без каких-либо инициатив.

В общем, то, что лично мне нравился Антон, как сотрудник и единомышленник — это ясно, а вот как он попался и смог удержаться пред светлые очи моей подруги, вот это вопрос! Он под ее типаж мужчины как-то совсем не подходил. Например, возрастом: ведь подруга предпочитала мужчин постарше, внешностью: он высокий, но полноват на взгляд Аньки. Хотя лицо у Тохи было открытое светлое и доброе, особенно яркие голубые глаза, и все это делало его своим, этим он выигрывал даже у того же Егора Зиновьева, который может и красив, как греческий бог, но его красота… она островатая, о нее можно порезаться (и чаще так и происходит).

За проведенный с друзьями вечер стало очевидно, что Антон от Ани без ума. Познакомились они, кстати, в магазине, где она работает, и куда он приехал выбирать чайник для бабушки. Эх, Тоха…

Вечер прошел отлично. Поселившийся в последнее время в моей душе мрак эти двое сумели разогнать. Пицца получилась шикарная, комедия попалась интересная, а вино под хорошую компанию зашло на ура — это самое главное.

Утром я встала в отличном расположении духа, и, прихватив свой «волшебный набор монтера» и ноут, потопала на конечную остановку автобуса.

Погода для осеннего денька была замечательная. Ласковое солнце едва-едва, но все же согревало, ветер с реки не приносил обжигающего холода. Он тоже затих, решив в выходные передохнуть. Город застыл в сонной осенней пустоте.

На площади, где располагалась остановка, тоже было безлюдно, даже возле нашей достопримечательности — Свято-Троицкого собора. В его «прадедушку», кстати, заглядывали Петр Первый с Екатериной. Правда, после этого и сам собор, и старый деревянный город не раз выгорали дотла.

Несмотря на месторасположение в самом сердце нашего «мегаполиса» и будучи одним из пунктов на маршруте экскурсий, которые в основном прибывали к нам на кораблях, курсировавших летом по Волге, это было удивительно тихое и спокойное местечко. Совсем недавно территорию вокруг стали облагораживать: появились цветы, газоны, и даже прудик с рыбками. Отчего местные с детьми любили здесь отдыхать.

Почти пустой автобус тронулся. На повороте мелькнула потемневшая, но спокойная, ловящая последние теплые деньки и готовящаяся покрыться толстой коркой льда река, блеснул шпиль речного вокзала и кусочек здания — Дворца, отданного под Краеведческий музей.

Поднатужив моторчик, мой транспорт медленно покатил вверх по Московской, одной из самых старых улиц нашего городка, вдоль которой выстроились старинные одно-двухэтажные особнячки: родовые дома купцов и знати, доходные дома, бывшие казармы, лавки, ставшие магазинчиками, редкими кафешками, клиниками, офисами и, наконец, жилыми домами, в которых встречались витые чугунные лестницы и такие же балконы, большие камины, узкие черные ходы, флигели и привидения.

По мере удаления от реки застройка менялась на более «современную». Скверы и рынки, пустые и мокрые от прошедшего ночью дождя тротуары. Старые, деревянные, частные домишки и редко встречавшийся кирпичный новострой.

Как и у многих, из фотографии моих родителей, да и из моих тоже, можно попробовать сложить, как паззл, целый город, проследив почти пятьдесят с лишним лет его истории. Ведь мама и папа прожили тут всю жизнь.

Я знаю, что вот у этого, точно-точно, у этого столба, за которым высится дворец культуры фотографировалась моя двадцатилетняя мама, которая только поступила в институт, и хоть фотография черно-белая, я представляю себе ее в голубом в белый цветочек платье с роскошной копной пепельных волос. Помню, как папа со мной на руках стоял возле консерватории, фотограф удачно захватил еще и кусок фонтана, к которому тянет руки стайка мальчишек. У меня тоже есть куски мозаики, например, театральная площадь, где мы с тремя девочками из Политеха, а за спиной у нас громадина театра оперы и балета, сквер и Игорь, который тогда же ко мне и подошел. Есть на фотографиях двор дома, где располагалась старая квартира тети Насти, набережная с рекой, скованной льдом и отплывающие летом от причала корабли.

Сложно передать, но на меня иногда накатывало странное ощущение, что все это, такое родное и привычное, надо покинуть. Оно само будто просило об этом. Странное чувство. Я даже не могла его описать. От него щемило сердце.

Автобус выпустил меня из нагретого салона и прошуршал шинами дальше. Я же, спустившись в темный переход, вскоре оказалась на другой стороне широкой магистрали, и начала от нее удаляться вглубь микрорайона низко-этажной брежневской застройки с палисадниками и в окружении старых раскидистых деревьев, напрочь лишённых осенью своей главной прелести — зелени.

Дверь подъезда старой пятиэтажки была распахнута назло всем продавцам домофонов.

А стандартную металлическую дверь в ответ на звонок открыл пожилой мужчина.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовала я. — Виктория. Мастер по компьютерам. Если не ошиблась, Михаил Федорович?

Мужчина с улыбкой кивнул.

— Здравствуйте, Виктория, проходите-проходите. Очень ваш жду!

— А если вы вот тут нажмете, да, вот так, то можно будет смотреть кино, какое захотите. Здесь почти все признанные старые советские фильмы, новинки, детективы и документалистика, сериалы. Вот здесь закладочка, чтобы на сайт новостей выходить и погоду смотреть. Вот это программа для общения. А вот так можно искать то, что хотите.

— Удивительно, в какое вы время живете, Вика! У вас целый мир в руках, — поражался Михаил Федорович, аккуратно записывая в блокнотик, что, как и куда надо нажимать.

— В чем-то вы правы, но даже несмотря на мою явную одержимость виртуальной реальностью, все же порой предпочитаю живую беседу и бумажную книгу, — улыбнулась я.

— И это хорошо, все ведь так быстро меняется, а то, что увидят ваши дети, нам и не снилось. Я и не думал, что еще с двоюродным братом побеседую когда-нибудь, или тем более увижу его. Он мне все писал непонятное что-то про «Скайп», — чуть запнулся на незнакомом пока слове Михаил Федорович. — Он в Болгарию уехал еще в 90-е, ни номеров, ни адресов! А теперь! Надо же, хоть узнаем, как кто живет, — покачал головой клиент.

— Да, вещь полезная. А самое главное не надо огромные деньги за международный звонок платить! Так! Роутер я вам настроила, на компьютере все почистила, все программы необходимые стоят. Оплачивать интернет надо будет в первых числах каждого месяца. Провайдер у вас хороший, так что на прочих внимания не обращайте.

— Спасибо, — тепло улыбнулся мужчина.

— Вот тут вкладочка с самыми простыми играми, которые без интернета работают. Главное, не увлекайтесь, а то, помню, как у меня отец подсел на сапера, — я улыбнулась, заметив непонимающий взгляд клиента, — головоломка такая, чем-то напоминает судоку.

— Судоку я люблю! — засмеялся Михаил Федорович, кивнув на сервант, прижавшийся к стенке рядом с окном на кухне. На верхней полке высилась целая стопка журналов с кроссвордами и головоломкой.

— Да, забавная вещица, в основе ее лежит латинский квадрат, а он используется в теории кодирования, и в том числе в криптографии и сжатии данных, — я кивнула на хозяйских ноут, — в общем, все то, на чем работает ваш новый друг.

Упаковав свой в рюкзак, я подняла глаза и только сейчас заметила, что за окном шел настоящий осенний ливень. А чего у меня не было, так это зонта. Не люблю я этот аксессуар…

— Вот это дождик!

— И правда, вы же намокнете, Вика! Переждите, пока утихнет! Давайте, я вам чаю налью?

— Мне скоро у другого клиента быть надо, — нерешительно проговорила я. — А остановка пятого троллейбуса у вас же где-то рядом?

— Ну, не то чтобы совсем рядом, — не обрадовал меня хозяин квартиры, — квартал пройти придется. Бросьте, Вика, переждите немного. Любой нормальный человек поймет, почему вы опоздали.

Я вздохнула, выбежать под дождь и простыть на завтра совсем не хотелось. Мы, конечно, не зря устанавливаем определенный временной период, когда мастер придет, но я и так засиделась у Михаила Федоровича, и времени оставалось совсем немного. Но оставалось же…

— А я вам не помешаю?

— Нет, конечно.

— Мне как-то неудобно…

— Ой, — махнул рукой Михаил Федорович. — Мне скучать меньше в такую погоду с такой гостьей. А сын столько всяких продуктов и сладостей привозит, что не знаю, куда и девать.

Я улыбнулась.

— Хороший у вас сын.

— Лучший, — пожилой мужчина как-то весь преобразился, взгляд потеплел. — Заботится о старике.

Михаил Федорович захлопотал над чайником и вазочками с конфетами, а я уселась обратно за стол и смотрела в окно, где ливень перекрасил и без того по-осеннему блеклый мир в совсем серый. Вскоре передо мной появилась дымящаяся кружка ароматного напитка с лимоном и набор сладостей, а хозяин квартиры уселся рядом со своей чашкой.

— А вы самоучка в компьютерах? — помешивая чай ложечкой, поинтересовался Михаил Фёдорович. — Или учились где?

— Дипломированный инженер — программист, — улыбнулась я. — Но в нашей профессии независимо от корочек все равно через какое-то время становишься самочкой. Операционные системы устаревают, им на смену приходят новые, меняются языки программирования. Все это требует постоянного мониторинга, хотя бы беглого ознакомления, и все равно остается непочатый край.

— И неужто с такими знаниями вам мало платят, чтобы по нам бестолковым кататься? — удивился хозяин.

— Чтобы хорошо устроиться в наше время, надо быть супер знатоком и супер везунчиком, и лучше не в нашем городе, где все по знакомству, а куда-нибудь в Москву или в Питер. У меня брат уехал недавно в столицу, он, правда, умница, и успел себя проявить, потому у него очень хорошее место работы. Меня тоже зовет, но вряд ли я решусь.

— Эххе … вот так и уезжают молодые, — покачал головой мужчина. — А вроде и город крупный, и производство было. А все развалили.

— Да, — согласилась я, — мне было бы интересно разрабатывать, например, программное обеспечение для воздушных судов, хотя по чести, больше анализировать нравится. Но тот же авиационный завод закрыли. В Америке вон еще со студенческой скамьи ты при должных баллах можешь попасть в крупную компанию, и, если себя проявишь, то и плюшки, и ватрушки тебе будут обеспечены. А у нас все самим, независимо от уровня знаний. У меня сейчас со всеми премиями зарплата около двадцати. И это неплохая зарплата.

— О-хо-хо, — задумчиво произнёс Михаил Федорович. — А у меня сын юрист, — с гордостью произнес мужчина. — Родне всей нашей необъятной помогает, даже из других городов звонят ему посоветоваться.

— Хороший значит, — закивала я. — Адвокат?

— Вот только стал, пять лет после института практику нарабатывал, вот экзамен сдавал, — произнес Михаил Федорович.

— Это здорово! У них там тоже конкуренция о-го-го. А с людьми работать тяжело, по своей работе знаю. Иногда пытаешься донести вроде элементарную вещь, а это также бессмысленно, как с глухими о музыке разговаривать.

Я заметила, как мужчина вдруг потемнел лицом, даже зажмурился на миг точно от боли.

— Михаил Федорович, — позвала я, — все хорошо? Вы в порядке?

— Да, — кивнул он, — на злую судьбу грешу по-стариковски.

Мы еще поговорили, точнее, говорил хозяин квартиры, а я его с удовольствием слушала. Михаил Федорович оказался заядлым рыбаком. А у меня папа это дело тоже уважает. Я даже рассказала забавную историю, как вся облепленная комарами, сидела с удочкой на берегу три часа, стоически терпя насекомьи издевательства, но таки поймав целых два маленьких окунька. Поговорили мы и про Москву, куда когда-то, очень давно Михаил Федорович задумывал переехать, и даже были наметки на то, что и не снилось простым гражданам — квартиру давали, потому что часть производства стекольного завода, где он проработал всю жизнь, хотели перенести в Московскую область. Но жена не хотела уезжать из родных пенатов и на почве стресса даже заболела.

С ним было очень легко и тепло. Бывают такие люди. Михаил Федорович чем-то напомнил мне тетю. Переехав в город, они оба сохранили какую-то особую ауру чистоты и тепла, которая присуща людям, родившимся в деревне.

Отхлебнув последний глоток чая, я поднялась.

— Спасибо вам большое! Дождик вроде поутих, побегу.

Мужчина встрепенулся.

— Ой, да какой там поутих!

— Пора, и так везде опоздала, — я прошла в коридор и стала натягивать кроссовки. — Если что, звоните, телефон у вас мой есть.

— Спасибо, Викочка, спасибо, — мужчина достал мою куртку с вешалки и помог надеть.

В этот момент маленькую прихожую огласил резкий звук дверного звонка и зашелестел ключ.

— О, сын приехал, — заспешил к двери хозяин.

Если честно, я его даже не узнала. Может потому, что в прихожей из-за одного светильника над зеркалом было темновато, а может, потому что Егор Зиновьев весь как-то сам потемнел и осунулся. И уверяю, если бы он в ответ на мое вежливое «здравствуйте», спустя пару мгновений не произнес хрипловатым голосом удивленное «Виктория», я бы уже спускалась вниз по лестнице, размышляя о том, что надо-таки стать правильной девушкой и купить себе зонтик с Эйфелевой башней или, на худой конец, в цветочек.

— Егор Михайлович! — тут уж пришла моя очередь удивляться.

— Вы знакомы? — почему-то обрадовался Михаил Федорович.

Егор молчал некоторое время, а затем, сглотнув, кивнул.

— Да, встречались.

Я же поначалу не в состоянии была осмыслить, что Егор — сын этого замечательного старика, а когда осмыслила, то наткнулась на взгляд красавчика, в котором было… кажется, подозрение.

Что же за невезение такое! Зиновьевы меня преследуют! Господи боже, это же получается, Михаил Федорович — отец Артема!

— Михаил Федорович, спасибо вам еще раз за гостеприимство! До свидания!

Егор открыл рот, но его опередил отец.

— И вам спасибо большое, Вика! Ох, там же такой ливень! Егор, может быть, подбросишь Викторию до остановки?

— Нет-нет, спасибо! — запротестовала я и поспешно юркнула в приоткрытую дверь.

Но уже на середине лестничного пролета до меня долетели слова Зиновьева-младшего явно обращенные к отцу.

— Я машину продал.

Не задержись я на полминуты возле подъезда, натягивая капюшон, поправляя рюкзак с ноутом и рыская по карманам в поисках телефона, все могло бы, наверное, пойти по-другому, но случилось так, как было угодно судьбе.

Таки отыскав телефон, я спустилась с высокого крыльца и направилась через детскую площадку, обходя гигантские лужи, в сторону выхода из своеобразного двора-колодца, когда сзади меня настиг силуэт в темном.

— Виктория!

И к тому же еще и дорогу перегородил.

— Егор Михайлович?

Капли стучали по капюшону, как африканский барабанщик по джембе. Егор стоял без капюшона и зонта, волосы его под дождем обратились колючим ежиком, холодные струи бежали за воротник крутки.

— Что вы делали у моего отца?

В его интонации прослеживались злость и непонимание. А я была не на работе и могла быть не такой доброй и вежливой.

— Вы могли бы сами у него спросить.

— Я спросил у вас, — надвинулся он на меня.

Мне подумалось, что он похож на взъерошенного воробья, охраняющего свое разоренное гнездо.

— Я подрабатываю компьютерной помощью на дому. У клиента появился ноутбук. Я его подключила и объяснила, так сказать, азы пользования. Мне передали заказ из фирмы, я не знала, что Михаил Федорович ваш отец.

— Черт! Забыл совсем! Это я вызвал! Папа… — запнулся Егор, явно не ожидавший прямого ответа, — что-то говорил о брате?

Я покачала головой.

— Михаил Фёдорович замечательный человек, и он, мне кажется, не способен кого бы то ни было грузить своими несчастьями или вытребовать жалость. Тем более, как я понимаю, обо мне ему никто не говорил.

— Да, я предпочел ему не рассказывать, что был прямой свидетель. Который к тому же нас с братом перепутал, — его глаза чуть сощурились. — У него больное сердце.

Егор Зиновьев глубоко вздохнул, запрокинув голову, провел ладонями по волосам, стряхивая капли. Лицо его чуть посветлело.

— Здесь недалеко есть кафе… — начал он.

— Егор Михайлович, я, к сожалению, тороплюсь, у меня еще два заказа, а я и так из-за ливня заставила клиентов ждать.

Серые острые, как осколки стекла, глаза пристально меня изучали из-под густых черных ресниц.

— В первый наш разговор, я был немного… не собран. Но сейчас… мне надо знать все, что знаете вы.

— Зачем? Ведь дело закрыли, как я понимаю!

— В том то и дело, что не совсем. Та женщина, она… В общем, не важно. Но я хотел бы еще раз послушать ваш рассказ на свежую голову.

От его взгляда меня прошибло током. Я не понимаю, как всегда рациональная и правильная я могла … до такого докатиться — но мне вдруг очень захотелось побыть рядом с ним. Наверное, потому что, несмотря на «одаренность» грубостью и эгоизмом, Егор обладал и магнетизмом. Есть такое понятие в физике — сила отрыва. Так вот она у господина Зиновьева, будь он магнитом, была бы колоссальной. Я не смогла, не нашла в себе силы отказать.

Поздравляю, Виктория, ты попалась! И на что?! На мордашку смазливую!

Телефон оказался возле моего уха.

— Да, здравствуйте, из «Компьюмастера», да-да дождь жуткий. Я прошу прощения! Можно после трех? Отлично! Спасибо огромное!

Заведеньице местное скорее напоминало рюмочную, где никому до нас дела не было.

Я купила сок, а Егор Михайлович колу, такие посетители явно не порадовали официантку. Но ей весьма скоро пришлось заняться делом — в кафе ввалилась компания молодых людей, которые громко смеялись, вместо разговора кричали и с особым удовольствием везде, где можно и нельзя, вставляли мат.

— Расскажите, что вы видели в ресторане.

Опять!

В памяти всплыл тот вечер. Здесь, разумеется, было не «Дворянское гнездо». Простая пластиковая мебель, грязновато-бежевая плитка вместо дубовых панелей, добротных удобных кресел и диванов. Егор, так похожий на Артема, кисть его правой руки лежит на краешке стола, может быть, он тоже бы пальцами перестукивал, как и Артем тогда, но он не…

Не что?

Не нервничает? Не торопится?

Хм…

Если ты сидишь с любимой женщиной, которую знаешь давно, и прекрасно понимаешь, что ты ей не безразличен, и в свою очередь она знает обо всех твоих проблемах и делах, разве ты будешь нервничать и уж тем более торопиться?

— Виктория...

— Извините, задумалась, — я прокашлялась. — Было уже достаточно поздно, ближе к полуночи. Народу было не так чтобы много. Я не могу сказать, были ли ваш брат и женщина там, когда я приехала к подруге, потому что пару заметила не сразу. Они сидели за столиком на двоих. Ваш брат ко мне вполоборота. Дама лицом. Та самая, что была в полиции… Короче, они вели себя как пара.

— И как вы это поняли? — парадокс, но Егор был абсолютно серьезен, задавая настолько глупый вопрос.

— Открытое проявление нежности, Егор Михайлович, — вспыхнула я (сама испугавшись своей реакции). — Вы обнимаете женщину, она вас.

— Понял. Что дальше?

— Ничего, мы с подругой уехали, пара осталась в ресторане.

— Почему вы заострили свое внимание на моем брате?

А можно я встану и уйду? Это же нормально, когда не хочется отвечать. Ну, правда? И вообще, я уже отвечала на этот вопрос. Однако индивид передо мной ждал.

— Есть такая книга, Егор Михайлович, называется «Лезвие бритвы», ее автор писал, что красота — наивысшая степень целесообразности. Тонкая линия, мера между всякого рода вещами. Так вот, я не знала Артема Михайловича лично, даже не говорила с ним ни разу, но наш мозг так устроен, что ищет идеальную середину в пропорциях лица, цвете волос, оттенке кожи. Лично для меня внешность Вашего, — сделала я акцент, — брата была именно этой тонкой линией. Могу лишь сказать, что это происходит на уровне инстинкта, и от людей обычно не зависит.

Егор Михайлович смотрел на меня со странным выражением.

— К сожалению уже после его гибели я узнала, что он был музыкантом и хорошим. Полагаю, для вас это не новость.

Мужчина как-то судорожно дернулся и отвернулся к окну.

— Кстати, у вас наверняка возник вопрос, откуда я об этом узнала. Сообщаю, от своей родственницы, которая, как оказалось, знакома с творчеством группы. Я прослушала большинство из репертуара Артема, выложенное в открытом доступе, и часть композиций группы. И мне безумно жаль, что не стало такого талантливого исполнителя и автора.

— Все это я знаю, — плечи Егора поникли.

Он опять отвернулся к окну, и долго смотрел на то, как поливает испещренный трещинами тротуар холодный осенний дождь. А я только сейчас заметила, что вокруг нас царит тишина. Нет. Группа молодых людей никуда не делась, и все также весело и наверняка громко что-то обсуждала. Совершенно точно, рты они открывали, но это было абсолютно беззвучно, зато, когда вдруг заговорил Егор, это было как гром среди тишины.

— Следственные мероприятия, как вы понимаете, были первоначально на «отвалите». Если бы наркотики или алкоголь в крови нашли, то еще быстрее бы закрыли дело. Все убеждены, что Артем сам это сделал, или это был несчастный случай. Им не надо было ничего искать. Достаточно доказать, что не было признаков насилия и присутствия в квартире посторонних. После того, как Войцеховская, та женщина, что вы встретили в ресторане и в полиции, появилась на горизонте, полиция немного зашевелилась. Но тоже не особо активно. Потому что у следователя в представлении о случившемся ничего не поменялось — Артем сам зачем-то шагнул вниз.

Егор тяжело вздохнул.

— А звук, вы говорили, вам послышался? Еще раз опишите его.

Я задумалась.

— Вы знаете, я пыталась для себя найти подходящее описание. Это было похоже на то, как ритмично прогибается лист жести под весом человека при ходьбе. Очень похоже. И я бы точно могла оправдать это наличием фиксаторов на ступенях в клубе, но, я… ммм… запомнила промежуток между этими звуками, и я с такой скоростью точно не спускалась, и навстречу мне никто не шел.

— Это могло быть от транспорта, например? — внимательно посмотрел на меня Егор.

— Да, или…

— Или…

— Глупо звучит, но очень похоже на шаги. Уж больно четкие интервалы. Быстрые шаги.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Дверь квартиры была закрыта изнутри. Внутри никого, следов пребывания других тоже нет. До крыши с пустого балкона не добраться. Значит, это либо из другой квартиры, либо с улицы. Может, туда, где вы стояли в тот момент, звук дошел искаженным. Но крыша — это невозможно, даже для физически развитого высокого мужчины, если он не каскадер, конечно.

Егор глубоко вздохнул. Мне кажется, несмотря на то, что мы сидели в помещении, из его рта вырвался при выдохе парок, будто вокруг минус десять.

— Хорошо, если предположить, что его толкнули, какой мотив? Долги? Ей богу, это смешно! Я бы ему помог. Да, я был бы зол, может морду бы ему начистил, но там не та сумма, чтобы с балкона сигать, это же бред! В творчестве что-то не ладилось? По словам той же Войцеховской и продюсера, все только набирало обороты и сулило богатство и славу, — его губы скривились. — Наркотики? Патологоанатом сказал, что он чист, как стекло. Девушка? Войцеховской явно деньги не нужны, — Егор мотнул головой.

— И никто после смерти Артема к вам не обращался? С необычными просьбами или ммм… угрозами? — последнее слово я почти прошептала, надеясь, что Егор не расслышал. Стало неприятно при мысли, что Михаилу Федоровичу будет кто-то угрожать. Мужчине и так тяжело.

А вдруг Саше и правда угрожали, а нам казалось, что она лапшу на уши вешает матери...

— Только долги. Артём занимал много, но у своих, продавал вещи, сдавал в ломбард. Родственники стали звонить отцу. Но чтобы угрожать, нет.

— Зачем он набрал столько долгов? — удивилась я.

— Не знаю, — Егор это почти прорычал. — Но явно не на себя он деньги тратил. Не было у него ничего дорогостоящего, только синтезатор и компьютер. А все, что появлялось, он продавал. Богдан — парень, похоже, сметливый и понимал, что брата «вел» кто-то не из простых, хотя Войцеховскую и фонд, который она курирует, и который, по ее словам, продвигал Артема, Богдан не знал. Или говорит, что не знает. Но за последний год группе стало невероятно везти, их приглашали на мероприятия, в том числе городского масштаба, они ездили в близлежащие города. Их музыка нравится многим, так сказать, в своей нише, хотя там уже и не ниша. Многое стал привносить брат. Именно новой музыки, а не перепевку старого. Но это уже со слов продюсера. Перед самым… самой смертью он привел агента, который предложил им несколько концертов на московских площадках. За это ему разрешалось брать денег из общака столько, сколько он сочтет нужным. Но куда они шли, Богдан не знает или, опять же, не говорит, изначально он предполагал, что на агентов, но Войцеховская сказала, что агент, контракты и реклама оплачивались из бюджета фонда. Значит, он забирал деньги себе. К тому же у брата были отличные выступления с собственными произведениями неоклассики. Надо было только раскрутиться. Они, скорее всего, даже как — то монетизировались, но я не знаю как, — покачал головой Егор и замолчал.

Я не перебивала, не спрашивала. Ждала, когда он сам заговорит. Возможно, Егору надо было выговориться, и этот монолог для него самого. Может, он, оберегавший Михаила Федоровича, с отцом об этом говорить не мог. Но ведь есть девушка, друзья? Пока я старалась найти ответы на эту тучу вопросов, Егор продолжил:

— Единственное, что странно… Богдан Страхов интересовался, были ли в вещах брата нотные тетради, записи, флэшки. Но я знаю, что ничего нет, и это очень странно, ведь Артем писал музыку еще со школы. У нас по всему дому валялись его тетради, мама ругалась все… — он улыбнулся воспоминаниям, забыв обо мне. — Куда все подевалось?

— Может быть, он держал все это в каком-то виртуальном хранилище? — предположила я.

Егор резко обернулся и буравил меня взглядом целую минуту.

— А вы… у вас есть те, кто… может взломать страницу брата в соцсети и почту?

Это было неожиданно. От удивления я чуть телефон, который достала, чтобы проверить сообщения, не выронила.

— Если пытаться оформить наследство на страницу, это слишком долго и к тому же маловероятно, а следственные органы нашего города запрашивать представительство зарубежной компании не хотят, заявляя, что могут только заблокировать страницу, потому что наша страна не очень дружит со страной, где располагается головной офис соцсети. Так для этого еще и судебное решение надо получать, причем на территории их страны.

— Егор Михайлович…

— Просто Егор, — отмахнулся мужчина.

Пришлось кивнуть.

— Понимаете ли, в чем дело, Егор, взломать как в фильмах это… только в фильмах так просто, — говорю, как идиот. — Крайне редко данные пользователей с паролями утекают в общий доступ в результате массированной хакерской атаки, и, как правило, уязвимое место вычисляется очень тщательно, для этого нужны ресурсы. К тому же попытка взломать самого поставщика грозит уголовным делом. Обычно взлом идет через ПО отдельного пользователя, либо вообще мошенническими действиями. Чисто технически взломать пароль человека могут близкие ему люди, ведь, как правило, мы используем в качестве кодовых слов и цифр значимые для нас вещи и даты, это тяжело, конечно, но если хотите, можете попробовать. Был еще один способ — это установка программы на компьютер, которая считывает пароли, но для этого надо, чтобы кто-то зашел с этого устройства в аккаунт.

Егор молчал, опустив глаза.

— Ваш брат, — я, подавшись вперед, совершенно неожиданно коснулась его руки, от чего он поднял на меня глаза. Мне в тот момент хотелось дать ему хоть какую-то надежду, — Артем был творческим человеком, я не берусь говорить за всех, но обычно такие люди, они… скажем так, более рассеянные и, возможно, он где-то записывал пароли, либо они были очень легкими. Маловероятно, но все же. И как насчет телефона и компьютера?

Он осторожно убрал руку и достал телефон, вновь откинувшись в кресле, а я, стушевавшись.

— У брата, как я и говорил, был компьютер, но он чист, его, наверное, использовали исключительно для обработки и записи музыки. Телефон разбился вдребезги при падении, он был в заднем кармане брюк. Следователь запрашивал распечатку, но там чисто. Последний раз утром на него звонил отец. И проблема в том, что все, что у меня было из бумаг брата, я просмотрел, но ничего не нашел, и я… последнее время мало общался с ним, и может быть в том, что произошло, есть и моя вина.

— Нет, тут не может быть вашей вины! Но жаль, что с братом вы близки не были, — с грустью прошептала я.

Он весь подобрался, задумчивое выражение слетело, уступив место ледяному взгляду и презрительной улыбочке. Блин, я же... Это же не обвинение. Но мужчина передо мной вдруг поменялся на глазах. Он, кажется, только осознал, что откровенничает с чужим, по сути, человеком.

— Простите, я понимаю, что это меня не касается, — да-да, я говорила, что плохой психолог. — Но странно, что вы проигнорировали слухи о его девушке, к которой женщина из ресторана вряд ли имеет хоть какое-то отношение.

— Какая девушка? — тяжело вздохнул Егор.

— Я слышала от родственницы, что была девушка, которая умерла от какой-то тяжелой болезни.

— Нет, — отмахнулся мужчина. — Продюсер сказал, что слухи ходили, но кто она, и была ли она вообще, никто не знает. Если бы такое было, чтобы прямо умерла … — Егор задумался. — Страхов бы знал! Да и брат сказал бы...

Пришлось уже мне развести руками.

— Может вы и правы. Мир поклонниц особенный. Они могут легко сочинять истории, всеми силами придавая им статус реальных событий, чтобы кумир обрел дополнительные очки, так сказать. Но может, все-таки, она была, и Артем… Все эти деньги ей предназначались?

Он тяжело вздохнул.

— Артем бы сказал. Ну, невозможно такое утаить! Проговорился бы, хотя бы по пьяни. Но нет! А значит, это бред! А значит, что я опять в тупике, — Егор достал из кармана куртки мятую сигарету и стал крутить ее между пальцев.

Жаль... Мне безмерно жаль его. И Михаила Федоровича... И тетку... А вдруг все, что она говорила о долгах мужа Саши — это правда?!

— Что же, все, что могла, я вам рассказала. Мне пора, — я бросила взгляд на экран телефона. — Иначе вместо дохода получу по шапке от шефа.

Егор же так углубился в свои мысли, что бросил неопределенное «угу», не отрывая взгляда от экрана телефона. Когда я уходила, он даже не обернулся. Зато его запевший в его руке телефон сумел приковать его внимание.

— Да, Нина Павловна, да, конечно, я не против встретиться...