Принцип злой любви

Глава 6

За окном голые ветви каштана взбалтывали вечерние сумерки. Дождевые капли срывались с темной коры, но летели не к земле, а, повинуясь силе ветра, куда-то в сторону, создавая иллюзию, что рвется в клочья сам серо-синий воздух.

В комнате властвовала темнота, как и в душе, и холод хорошо сочетался с этой тьмой. Батареи были ледяными, толстые шерстяные носки никак не хотели согреть ноги.

Завтра надо будет ехать домой, помогать маме. По-хорошему, вообще надо ехать сейчас. Она вряд ли сегодня уснет. Сейчас полежу еще немножечко, совсем чуть-чуть, и поеду. Чтобы утешать кого-то, надо… хотя бы примириться со случившимся самой.

— Настю по скорой увезли. Давление за двести! Хорошо, до соседей добрела, они бригаду вызвали.

Когда мама позвонила утром, голос ее дрожал, и не было понятно, что тому виной: ямы, между которыми прятались дороги в нашем городе или волнение.

Спросонья я никак не могла сообразить, что происходит.

— Мы с папой в больницу едем. Я тебе оттуда позвоню. Можешь за ее вещами заскочить, чтобы нам обратно не мотаться? Ключи у соседки с первого этажа, бабы Мани. Она паспорта Настиного не нашла, полис-то сестра с собой носит всегда, а паспорта нет. Поищи!

— Да, конечно! — разлепила я, наконец, глаза.

Мама отключилась. А мне пришлось ожесточенно тереть ладонями лицо, чтобы хоть немного проснуться, мозг еще досматривал сны, и реальность весьма своеобразно путалась с иллюзиями.

Как ни странно, после вчерашних вынужденных купаний в ледяной воде нос не заложило, и горло не заболело. Это приободрило.

Втиснувшись в тапочки, я поплелась в ванную. Вода там, правда, лилась исключительно из купленной подругой по пути домой пятилитровой бутылки, но умыться и почистить зубы хватило.

Аня еще спала. В кухне было темно и холодно, вчера отрубили еще и стояки отопления, видимо, подстраховавшись.

Чайник запыхтел и радостно щелкнул кнопочкой, приглашая угоститься кипяточком. Кофе, вместо того, чтобы разбудить, вогнал в дрему, затормозив мир вокруг, даже пар над чашечкой собирался медленнее, чем положено.

На столе лежала визитка Егора, я ее вчера достала из ящика стола и бросила в вазочку, в которой обычно хранились конфеты. Белая, гладкая на ощупь, плотная бумага с цветной печатью. В уголке логотип юридической фирмы — вензеля серебром и малахитом. Под толстой черной полосой адреса и телефоны. Может, заспанный мозг играл со мной, но мне казалось, что она пахла его туалетной водой.

Руки двигались сами по себе. Экран телефона озарил кухню голубоватым светом, от него стало еще холоднее.

Страница в соцсети у Егора была. Но, что удивительно, там не красовалась его физиономия, которая сразу бы бросилась в глаза, на месте основной фотографии стояла яркая картинка 'от первого лица': вытянутые мужские ноги в кабине вертолета, а за окном… облака, окрашенные закатом в розовый цвет и кусочек земли с тонувшем в море солнцем далеко внизу.

Друзей у него оказалось не так и много (сарказм!), всего-то около восьмидесяти, да и то, большинство вроде родственники. Лента была забита их соболезнованиями.

В альбомах фотографии были, хотя крайне мало. Фото студенческих времен (похоже последний курс), где Егор в костюме позирует на фоне стенда с портретами победителей какого-то юридического конкурса. На лице довольная улыбка, а большой палец указывает на его собственную мордашку на почетном первом месте.

Была совсем старая фотография, где два малыша в одинаковых коротких штанишках, сандаликах, маечках и панамках готовы были в любой момент сорваться со стульчиков, на которые их усадил фотограф. Под ней куча дружеских подписей. Была и одна явно профессиональная фотография, где Егор в белой рубашке курил, за его спиной кирпичная стена, разбитые стекла, черные провалы окон заводского здания. Ретушь и эффекты сделали молодого мужчину удивительно живым на фоне разрухи и еще более красивым. Этот портрет 'лайкнуло' более четырехсот человек, а ведь фото даже не на главной странице, его надо специально искать. Комментариев тоже хватало. И, что удивительно, был и негатив. Кто-то со странным ником написал "Нарцисс чертов!", кто-то пожелал ему отсутствия денег и секса (в более "изысканных" выражениях). Егор комментарии не удалял. Ему было или абсолютно все равно (во что я больше верю), либо он считал, что даже плохая реклама тоже реклама.

Еще одна фотография — Егор сидит в обнимку с брюнеткой в баре, и понятное дело, что это не подруга и не знакомая, а его девушка. Забавно, но тут лайков было гораздо меньше. Размещена она, кстати, не так и давно, но не Егором, а его другом с ником «Саша Коллекционер» (у последнего на страничке было много дам во фривольных нарядах и машин).

Были и фотографии с братом, только старые, пяти, а то и шестилетней давности.

У Артема в руках гитара и волосы белые — белые. И лица такие светлые... Юные.

Интересно, а они были близки?

Наверное, во многом благодаря нашим схожим интересам, мы с Васькой… ну, как хорошие друзья. Брат даже доверяет мне некоторые тайны (о некоторых я и сама догадываюсь, Васька каждый раз дуется, называя женскую интуицию 'читом'). Хотя в душе мне кажется, он считает меня 'своим человеком', и мой пол ему не особо важен.

Кофе давно остыл, солнце, потерявшееся со вчерашнего вечера среди облаков, так и не смогло выбраться из их липких лап. Кухня тонула в осенних сумерках.

Телефон запел так неожиданно громко, что я его чуть не выронила. Звонила мама, а зная Екатерину Валерьевну, можно сказать точно, она желает знать, не телепортировалась ли я до квартиры тетки и не еду ли уже обратно.

— Да, мам, — затараторила я. — Уже собралась, выезжаю.

Только оглушили меня не мамины возмущенные восклицания, а тишина, которая треснула, как стекло от удара камнем, когда она заговорила. Почти шепотом.

— Настя умерла. Позвони Саше. Пусть приезжает.

Мама отключилась почти сразу. Она у меня с железным характером, и, как мне кажется, плакала только если в далеком детстве. Даже когда умерла бабушка (их с тетей мать) она восприняла это, как должное, как то, чего не избежать, сказав на поминках, что восемьдесят пять лет, две дочери, внуки (а у кого-то и правнуки) — достойная жизнь.

Но сейчас она всхлипнула, это для меня стало громом среди ясного неба.

Я так и сидела в ступоре, пока она, справившись с эмоциями, не позвонила снова.

— Надо одежду подобрать и договориться о похоронах. Сама поеду.

— А что случилось-то, мам?

— Инфаркт. Позвони Саше.

Я знаю, мама не просто так меня об этом попросила. Учитывая осведомленность, Екатерина Валерьевна звонить племяннице не хотела, сообщение горестной новости могло вылиться в скандал. Мама не была готова, боялась, что не сдержится, выскажет дочке сестры все, что накипело.

Только для меня такое тоже в новинку.

Господи, как врачи сообщают о подобном?! Или полицейские? Как они сказали Егору о смерти брата? Чисто механически? Без эмоций?

В часовом поясе, где жила Саша, время уже перевалило за полдень. Я названивала минут тридцать, но двоюродная сестра трубку не брала. В конце концов, я просто написала сообщение. С точки зрения человечности и родственной связи, это, наверное, неправильно, но мне это сильно облегчило жизнь, по крайней мере, в тот момент, потому что я так и не смогла представить себе, как произнести это вслух.

Проснувшаяся Аня, узнав о случившемся, предложила помощь, ее отец был знаком с директором городского кладбища.

Саша так и не ответила.

— Привет, водолейчик!

Бодрый голос Игоря с моим настроением никак не сочетался и даже немного раздражал.

— Не заболела?

— Привет. Нет.

— Посидим вечером где-нибудь? — воспрял духом мужчина.

— Прости. Сейчас не до этого.

— Пижон приперся? — в голосе его послышались обида.

— Какой пижон? — не поняла я.

— Вчерашний!

— Ты про Егора? Нет, конечно!

Блин, Зиновьеву позвонить надо, я совсем забыла!

— Что случилось? — голос Игоря стал озабоченным.

— Близкий родственник скончался.

— Насколько близкий? — осторожно поинтересовался лев.

— Тетка.

— Соболезную, — мужчина вздохнул. — Помощь нужна? Приехать?

— Спасибо, не надо. Справимся.

— Если что, звони! Подсоблю.

Он отключился, а я вдруг вспомнила, как Анька — любительница всякого рода мистики, затащила меня как-то на 'прием' к гадалке. Та очень походила на цыганку, которая решила в какой-то момент отбиться от табора и осесть, взяв ипотеку, по крайней мере, манеры у нее были весьма схожи с пресловутым 'позолоти ручку'. Едва кинув на меня взгляд, провидица 'узрела', что нового клиента в моем лице ей не обрести, и бросила лишь, что я отталкиваю свое счастье сама. А может так и есть?

— Егор Михайлович, добрый день. Это Виктория.

— Здравствуйте, Виктория, — голос у него был усталый, хрипловатый.

— Егор Михайлович, вчера не было возможности поговорить нормально, но я хочу сказать сразу, что про шаги не уверена абсолютно. Если мне это попросту не померещилось, то, скорее всего, этому может быть куча разумных объяснений. Если надо, конечно, я могу дать показания следователю, или как там все это называется. Но я так понимаю, что следователи наверняка рассматривали такую возможность, и раз материалах дела ничего нет о постороннем вмешательстве, то это просто… просто мой личный глюк. В конце концов, шум мог идти и из зала с компами.

Мужчина долго молчал, на заднем фоне слышался автомобильный шум и гудки.

— В одном вы правы, прошло слишком много времени, — сегодня он говорил сдержанно и по-деловому, никаких эмоций, надежд и страхов. — Я думаю, этому действительно есть вполне логичное объяснение. Я подумаю, и перезвоню вам, если решу, что в этом есть смысл.

— Хорошо.

Трубка замолчала. И мне почему-то стало совсем чуть-чуть грустно. Может потому, что не смогла ему помочь, а может потому, что никогда... Так, хватит глупостей!

Я вздохнула, положила телефон на стол и полезла за джинсами, свитером и резиновыми сапогами, которые купила еще в прошлом сезоне.

Надо ехать к маме.

После встречи с Егором Зиновьевым прошло чуть больше недели, но Лера Александровна в душе понимала, что вряд ли в свете событий она будет последней. Хозяйка будто забыла о своей просьбе, она больше проводила времени дома и пребывала в относительно хорошем расположении духа, отчасти благодаря тому, что окунулась в работу. В какой-то момент Лере показалось, что можно расслабиться.

Но, похоже, надежды эти были чересчур радужными — спустя несколько дней за завтраком хозяйка, опустив ложечку на край блюдца и вдруг неодобрительно глянув на Леру, достала телефон и, выбрав контакт и подождав пару секунду, поздоровалась с собеседником, чем заставила Леру Александровну едва не подавиться любимой овсянкой.

— Егор? Доброе утро. Это Нина Войцеховская. Да… Скажите, мы можем встретиться? Мне бы хотелось обсудить с вами одну деликатную проблему.

Помощница взглянула на хозяйку и поджала губы в знак 'негодования', но ее не удостоили даже взглядом.

Договоренность была такая: молодой человек приедет к вечеру, сюда, в дом на берегу.

Когда Нина Павловна отложила телефон, Лера приготовилась к допросу, однако, ее самым наглым образом проигнорировали вновь. И, видимо, чтобы избежать этих самых вопросов, хозяйка, сославшись на головную боль, быстренько скрылась в своей спальне, замок на двери которой весьма многозначительно щелкнул. Там госпожа Войцеховская и провела все время до приезда Зиновьева, не забыв, однако, позвонить директору своего фонда и преподавателю Татьяны, обсудить программу фестиваля, в очередной раз выговорить ответственному за реквизит, что платье неудачное, и для Татьяны нужно именно голубое.

А уж встретила гостя она при полном, весьма продуманном параде. Такую женщину в облегающем черном платье, далеко не вычурном, но идеально подходящим случаю, с убранными в строгий пучок волосами с одной изящно «забытой» прядкой, вряд ли бы проигнорировал хотя бы один мужчина, у которого все в порядке с потенцией и ориентацией.

Взгляд гостя действительно проследил за тем, как спускалась в гостиную по широкой лестнице, покачивая бедрами, Нина, но не более того. Егор умел сдерживать порывы (или хорошо их маскировать). А значит, он может быть опаснее своего брата, если вдруг решит сыграть на чувствах хозяйки. Артем был в такие минуты нежен и вспыльчив. Хотя, может у Егора просто есть любимая девушка? На это вся надежда.

Они расположились за большим столом в гостиной.

— Кофе, чай? — поинтересовалась Лера Александровна.

— Спасибо, нет, — ответил на предложение Егор, обратив взгляд к помощнице.

Лера Александровна видела Артема Зиновьева не единожды. Но почему-то именно сейчас она присмотрелась к молодому мужчине, его брату, так на него похожему.

Глаза у него были, как раскрошенное зеркало, серо-сияющие, не потерявшие при этом удивительной глубины. Внешностью мужчина чем-то напоминал молодого Брандо. Идеальные пропорции лица, изгиб бровей, чуть более полноватая нижняя губа, привносящая своей асимметрией еще больше совершенства в его образ. Черные, как смоль, волосы, чистое лицо, время еще не подарило ему морщины и седину, но ни то ни другое его не испортит. Однако иметь красивый изгиб губ и нос правильной формы недостаточно, надо уметь эту красоту преподнести, и Лере Александровне казалось, что природа подарила большинству красивых людей именно ген «подачи» своей внешности, они сами не знают, что пользуются им, но именно в нем сокрыта их сила.

Нина Павловна любила красивые вещи: картины, скульптуру, изысканные украшения. И мальчики Зиновьевы прекрасно подходили для этой коллекции, к тому же они были живыми существами, а это удесятеряет цену. К тому же в отличие от Артема присутствовала в Егоре некоторая степень брутальности, она и делала его более земным и более, Лера сказала бы, притягательным, но Леру настолько молодые мужчины мало волновали, и она решила, что более красивым — лучшее определение.

А все-таки странно, почему Артем никогда не говорил о брате? Ревность? Боязнь соперничества?

— Рада, что вы откликнулись на мою просьбу, — нежно проворковала Нина Павловна. — Я была не в силах сразу после случившегося мыслить здраво, слишком большим потрясением для меня это стало, — она чуть вздернула подбородок, тонкие ноздри дрогнули, но хозяйка дома сдержалась. — Но теперь я хочу выяснить, что же заставило Те… Артема совершить… такое. Я попросила Владимира Васильевича, начальника отдела, поспособствовать тщательному расследованию обстоятельств. А то слишком халатно отнесся следователь к случившемуся, явно желая списать все на самоубийство. Я надеюсь, вы, Егор, и ваша семья, не будете препятствовать.

Егор напрягся.

— Многое, если не все, указывает на то, что самоубийство пока является самым верным, — мужчина поджал губы. — Простите, что огорчу вас, но как уже говорил, я перестал видеть смысл в этом. И мне не хотелось бы, чтобы вновь допрашивали отца. Ему и так тяжело. Благодарю вас за помощь, но, к сожалению…

— Вы думаете, он сам? — вскинулась Нина, оборвав Егора на полуслове.

Она-то не остановится. Лера в этом уверена. Просто мальчик пока этого не знает.

— Я готов поверить даже в нечистую силу, но только не в то, что брат сам перекинул ногу через перила. — Егор смотрел прямо в глаза Войцеховской. — Но даже крохотных доказательств тому у меня нет. Я в последнее время мало общался с ним. И немногое знал о том, что происходит в жизни брата, горько осознавать, что я упустил момент, когда ему стало невмоготу.

Это был удар по самолюбию женщины. Значит, она что-то не додала, что-то не сделала для своего Артема?!

— Вы не правы, Егор! — воскликнула хозяйка. — Мы виделись с Артемом за неделю до случившегося. Мне, к сожалению, пришлось улететь на фестиваль в другой город. Но я могу вам точно сказать, не было даже намека на то, что он совершит подобное. У него были планы. Концерты. Студийная запись их альбома с группой. Контракты. Да, он был немного возбужден, взволнован, устал, но я считала и считаю, что виной тому именно перемены к лучшему в его карьере. Он подавал огромные надежды, особенно в инструментальном соло.

По щекам Зиновьева заходили желваки.

— Я пойду на все, чтобы выяснить, что случилось, — почти прошептала Нина Павловна, — И надеюсь, вы мне поможете, Егор. Я даже требую этого! Но обязательно попрошу по возможности не трогать лишний раз вашего отца, — она сжала тонкие пальцы в кулачок, пытаясь справиться с волнением. — У меня к вам единственная просьба. Хочу сразу заметить, у меня нет претензий к вам или к вашей семье. И, разумеется, я не могу наставиться. Но… Я дарила Артему… вещи.

Егор замер. Как и Лера Александровна.

— Простите?

— Я подарила Теме несколько украшений. Но самое главное — это часы. Часы дорогие, но дело не в их стоимости. А в значимости, — хозяйка вздернула подбородок. — Я сама играю… Играла, — поправилась она, — и понимаю, как важны порой некоторые вещи для музыкантов. Это своеобразный амулет. Я подарила Артему наручные часы одного богом одаренного пианиста. И я хотела бы… — хозяйка сглотнула. — Они для меня память и даже нечто большое.

— Среди вещей в квартире часов не было, — произнес Егор. — Брат их не носил, они ему всегда мешали, когда он играл, статусной вещью он их не признавал, — задумчиво произнес молодой мужчина, но заметив взгляд хозяйки, поправился. — Раньше, по крайней мере. Я проверю еще раз.

— Спасибо, — Нина Павловна, в руке которой белел платок, взятый из пачки у края стола, встала и оказалась как-то неожиданно близко к молодому мужчине. Ее ладонь легла на его плечо.

— А если все же… Почему он мог так поступить, Егор? — по щекам женщины заструились слезы. — За что он так с нами?

Мужчина встал и повернулся к Нине Павловне, она же уткнулась лбом в грудь брата Артема и заревела, как девчонка. Егор удивленно замер, но рука его легла на подрагивающее плечо хозяйки в утешающем жесте. Чувствовал он себя явно не в своей тарелке, это было очевидно.

Следовало немедленно спасать положение!

— Простите, Егор Михайлович, — Лера Александровна бережно перехватила хозяйку. — Нине Павловне нездоровится.

— Да, конечно, — он сделал шаг назад, передавая женщину в руки помощницы. — Я хотел задать несколько вопросов о брате, но время сейчас неподходящее.

— Да, — кивнула Лера. — Полагаю, в следующий раз Нине Павловне будет легче общаться на… интересующие вас темы. И отнеситесь, пожалуйста, к ее просьбе со всем вниманием.

Мужчина кивнул. Когда он скрылся в сопровождении вызванного охранника, Лера Александровна тяжело вздохнула, глядя на стоявшую у окна хозяйку.

— Он — не Артем, — тихо сказала помощница.

— И слава богу! — глаза красавицы были абсолютно сухими, а взгляд… Помощница сглотнула. — На Артема я сейчас слишком зла. Как и он. Этот мальчик. И возможно именно злость нас и сблизит.

Семен закинул ногу на ногу и закурил. Через открытую форточку доносились звуки дождя и редких машин, бороздящих лужи во дворе. Пахло сыростью, прелыми листьями и скорой зимой.

Мужчина молчал, пока огонек сигареты не достиг фильтра, и только после этого он повернулся к столу, затушив окурок о край пепельницы, роль которой играла стеклянная банка из-под томатной пасты с веселой помидоркой на выцветшей, потрепанной бирке. Двоюродный брат не курил, а банку держал для гостей, страдающих этим 'недугом'.

— Егор-то что говорит?

— А что он скажет?! — Михаил Федорович опустился на стул, протянув родственнику чашку горячего чая. — Дело закрыли.

— Ты сам-то что думаешь?

— Не знаю, мне сейчас до того тошно, что жить не хочется.

Семен Семенович вскинул голову и пригрозил другу кулаком.

— В могилу себя сведешь от переживаний! Егора-то не подставляй! Езжай в Балаково, развейся. Там родных тьма. Шевчуки из Германии погостить приехали. Ты их сто лет не видел. Рыбалка. Костерок. Уха. Хоть выберешься из четырех стен!

Михаил Федорович усмехнулся, но судя по выражению лица, мысли его были далеки от предложенного двоюродным братом плана.

— Помнишь, как нам с Алей повезло? Приехали погостить, а вернулись с парнями.

Семен удивленно посмотрел на друга, потом грустно ухмыльнулся.

Жена Михаила немного не дотерпела, близнецы вместо областного центра родились в Балаково. Что, может, и хорошо. Родственников там немерено тогда было. Несколько семей переехали вслед за 'главами', устроившимися работать на АЭС, открывшую совсем недавно третий энергоблок, кто инженерами, кто техперсоналом. Им практически сразу дали квартиры, а в областном центре такого ждать и ждать. Вот и поехали Миша с беременной женой, которой срок родов ставили через три недели, поздравить родственников с новосельем… Поздравили…

Роддом в семейный сход превратился, все по-свойски. Медсестры и акушерки были облагодетельствованы на год вперед, уж больно боялся за здоровье супруги Михаил Федорович. Детки поздние, обоим супругам было уже за сорок. А долгожданные — это не то слово. Сколько слез выплакала Алевтина, пока не услышала заветные слова о том, что беременна.

— Помню, я ж вас забирал. У тебя руки тряслись, — улыбнулся Сема. — И ладно бы от выпитого — от переживаний.

— Знаешь, а ты прав, надо съездить, — легонько стукнул кулаком по столу Михаил Федорович. — Я иногда думаю, что своей кислой рожей Егору хуже делаю.

— Это уж ты загнул! Но тебе, поверь, легче станет.

Семен замолчал. Он на это всем сердцем надеялся, но все же не верил, это же не простудой переболеть, это ребенка потерять.

— Знаешь, я думал, что ты с пацанами своими везунчик. Даже как-то завидно было. Я тебе так скажу, не утешу, конечно, нет. Но! Темка дураком не был. Егор, он поумнее, но Темка был отличным парнем, путевым. Если он так сделал, значит, что-то его сильно подкосило.

Михаил Федорович замотал головой.

— Знаешь, Сем, я читал про то, что есть люди, которые могут других до самоубийства доводить, в том смысле, что для них, это игра, игра в чужие жизни. Способ толпой управлять, ну или что-то типа того, а если не толпой, так хоть единицами. Может, если бы Артем был подростком, я еще подумал бы, у подростков черт-те что в голове творится. Но сыну было двадцать семь! Не мальчик.

Мужчины замолчали.

— Как внучка? — Михаил Федорович отщипнул кусок хлеба и стал катать шарик по столу.

— Чудит, — махнул в сердцах рукой Семен Семенович. — Кричит, что в Москву поедет. На какие шиши только? Сейчас выдала, что институт не тот выбрала. Все жду и надеюсь, что блажь у нее из головы выветрится. Жена с дочкой уже извелись от переживаний.

— Обойдется, — усмехнулся Михаил Федорович. — Зеленая она еще, а сейчас такое время.

— Время… — тяжело вздохнул Семен. — Всего им хочется, и денег, и за границу кататься, и всякие побрякушки покупать. Ты видел? Телефон стоит двадцать тысяч! Двадцать! А работать где у нас, чтобы такие деньги получать? Да и не рвется она работать. Ой, не знаю, Миш. Как бы дурная голова ее до беды не довела. Выкинут из института, куда пойдет? На рынок торговать? Да и чую, связалась она с кем-то не бедным. Вещи дорогие у нее появляются, деньги. Недавно, представляешь, в Турцию летала! Говорит, одна! Чушь собачья! Только я тебе так скажу, уж явно не просто так ей кто-то блага отстегивает. Не мне ей конечно лекции читать о проститутках, но руки чешутся ремень достать.

Хлопнувшая дверь заставила обоих мужчин вздрогнуть. Через мгновение на пороге кухни появился Егор. Лицо у него было озабоченное, и, что больше всего удивило Михаила Федоровича, злое.

— Вещи из квартиры Артема где? Побрякушки всякие, бумаги?

— Коробка в чулане стоит, — удивленно ответил отец.

Егор скрылся в коридоре и загрохотал добром, сваленным в их бывшей с братом спальне. После чего вернулся на кухню и вывалил все содержимое из коробки на широкий подоконник, под которым прятался маленький 'погребок', где переживали зиму соленья и варенья, которые готовила, пока была жива, супруга и мать.

Безделушки, совсем немного фотографий, ручки, блокнотики, куски нотных тетрадей, пустая рамка от фото, маленький ключ с ярким брелоком, флэшки, коробочка для колец, перевязанная цветной резинкой (кольца-печатки отец подарил на восемнадцатилетние обоим сыновьям), бумаги об оплате коммунальных платежей, договоры аренды квартиры, дипломы и грамоты, полученные на музыкальных конкурсах призы — маленькие статуэтки.

Егор остервенело копался в этой куче вещей, бросая ненужные, по его мнению, бумаги на пол, часть оставляя на подоконнике, чем вызвал молчаливое негодование отца. Тот был еще не готов прощаться с этими кусочками жизни Артема.

— Ничего! Чтоб тебя!

— Сын! — привстал Михаил Федорович.

Но сын был, похоже, в том состоянии, когда до уважения далеко.

— Это все? — прорычал Егор.

Отец осекся. Он никогда не видел сына таким, тот в жизни не позволял себе повысить голос на родителей. И главе семьи, теперь совсем крохотной, хватило мудрости, чтобы почувствовать — не то время, чтобы свой авторитет показывать.

— Темка где-то за месяц до смерти еще коробку привозил, сказал, там диски группы. Сейчас принесу.

Михаил Федорович удалился в кладовку, заметив, как неодобрительно сверлил взглядом Егора двоюродный брат.

Когда коробка заняла место перед сыном на кухонном столе, тот продолжил проявлять неуважение к памяти Артема, беспощадно выкидывая и отшвыривая вещи. Михаил Федорович уже открыл было рот, чтобы отчитать Егора, как вдруг сын замер. Зажатый в его руке желтоватый листок подрагивал.

— Таак, — протянул молодой мужчина.

Пройдясь ладонью по щекам и подбородку, стараясь снять напряжение, Егор хмуро изучал записи на листке, потом схватился за остальные, еще раз более внимательно их прочтя.

— Что там такое? — Михаил Федорович и Семен переглянулись.

Егор не ответил, достал телефон, его пальцы забегали по экрану. Спустя полминуты сверившись с бумажкой, он то ли выдохнул, то ли всхлипнул, отшвырнул листочек, закружившийся как снежинка, чтобы медленно осесть на пол. Коробочка с печаткой, стоявшая на столе, была лишена 'резиновой защиты', щелкнула и откинула крышечку.

— Он все продал…

— Что?

— Он все продал. Женщина, с которой он встречался, деньгами не обижена, она покупала ему подарки. А он все продал, и их тоже. И твое кольцо.

Схватив ворох отобранных бумаг, Егор кинул их на стол перед мужчинами.

— Это квитанции из ломбардов, от антикваров.

Михаил Федорович, изумленно округлив глаза, взял одну из бумаг.

— Она подарила ему часы. Вот.

Перед мужчинами лег телефон с красочной картинкой мужских наручных часов, принадлежавших какой-то известной личности. Известной, потому что глаза обоих мужчин округлились при виде их цены.

— Двести тысяч за часы?

— Да, — Егор подхватил бумажку с пола и положил ее рядом с телефоном, развернув так, чтобы текст на ней можно было прочесть.

— Двадцать тысяч… Он продал часы стоимостью почти четверть миллиона за двадцать тысяч, — дядя Сема почесал лоб.

— Как будто у нас кто-то купил бы дороже? — с отвращением произнес Егор. — Куда, мать его, он влез?

Михаил Федорович вдруг закрыл лицо ладонями.

— О боже…

Егор воззрился на отца, напрочь забыв о существовании дяди. Михаил Федорович долго молчал.

— Ты обращался к нотариусу, чтобы имущество переоформить? — сын повернул стул и уселся напротив стола.

— А зачем? Свою часть в этой квартире он подарил мне за полгода до…

— Что?! — Егор удивленно отпрянул.

— Я не думал, что это как-то связано, — отец умоляюще воззрился на сына. — Он сказал, что хочет устроиться на работу, а там выделяют какие-то субсидии молодым, но у него ничего не должно быть из имущества. Сынок, я, правда, не знал. Я даже предположить не мог.

Егор сглотнул.

— Тебе никто не звонил за это время? Папа! К тебе кто-нибудь приходил? — взволнованно спросил Зиновьев-младший, опершись на стол.

— Нет, — замотал головой Михаил Федорович. — А должен?

— Судя по тому, что я вижу — не исключено. Не исключено, что Артем задолжал и много. И, возможно, Виктория права, в квартире с ним мог быть еще кто-то… И, возможно, у этого кого-то был мотив…

— Добрый вечер, Егор Михайлович, — Лера сегодня была не в духе, и появление того, кто опять всколыхнет весь душевный мир хозяйки, было сегодня просто вишенкой на торте в плохом смысле. — Вы договаривались о встрече с Ниной Павловной? У меня нет информации…

— Здравствуйте, Валерия Александровна, нет, не договаривался, однако я приехал исполнить просьбу Нины Павловны.

На ладони мужчины блеснули в свете ламп часы, вид которых Лере Александровне был очень знаком. Умный мальчик.

Эти часы хозяйке вручил тот, кого она боготворила, как музыканта и дирижера, кому готова была аплодировать стоя, тому, кто превозмог все против и стал тем, кем Нине Павловне стать не удалось. И кем, как она надеялась, станет ее любовник.

— Отлично, это очень… — начала было Лера Александровна, делая шаг в сторону двери.

— Егор? — хозяйка дома застыла на середине витой лестницы.

— Прошу прощения, Нина Павловна, за поздний визит, но я привез то, о чем вы просили.

Войцеховская засветилась и быстро спустилась вниз, легкое белое платье струилось по телу в такт движениям, волосы, свободно лежавшие на плечах, золотились в свете ламп.

— Часы! Лера! — Нина обрадовалась, как девчонка. — Благодарю вас, Егор. Я боялась, что они потеряются. Их истинная ценность для меня огромна. А не хотите ли поужинать с нами? — предложила вдруг хозяйка.

Мужчина замер, но длилось это лишь мгновение, а потом Лера Александровна стала свидетельницей преображения. Будто включилась какая-то внутренняя лампа. Плечи расправились, поменялись взгляд и осанка, даже сами движения мужчины.

— Был бы рад.

Подобное Лера видела уже не раз. Неужели решил занять место брата?