Призрак

Сцена 20 ЧЕРЕПА ЛЬВИНОГО ЗЕВА

Скарлетт

Я теребила подол серого облегающего платья, которое Сол принес для меня, пока я принимала душ. Поскольку у меня даже такого нет, я подозреваю, что Сол каким-то образом собирал наряды для меня. Может быть, посылал за ними своих Теней.

Хотя в платье будет жарко. Влажность здесь, в Новом Орлеане, делает даже самый прохладный день удушливым, и мне приходится наносить тонну средства на волосы, чтобы локоны не растрепались сильнее обычного. В салоне Aston Martin Сола хорошая температура, и он выглядит практически съедобно в своем черном дизайнерском костюме с белыми пуговицами и серым галстуком в тон.

Вместо моей любимой белоснежной маски на нем та, что похожа на Бена, и его полуночный стеклянный глаз вернулся на место. Он не раз разглядывал себя в зеркало заднего вида и, похоже, не мог перестать чесаться вокруг маски и тереть глаз. Комбинированный прием заставляет меня задуматься, что ему более некомфортно физически или морально в них. Если он продолжит привлекать к этому внимание, у него не будет возможности одурачить людей вблизи средь бела дня. Но это, по крайней мере, менее бросается в глаза, чем его любимая маска и окуляр.

Не понимая, зачем он разыгрывает очередной спектакль с дымом и зеркалами, я нервничаю и смахиваю невидимую пыль с остатков моей беньеты, посыпанной сахарной пудрой.

Когда мы уходили, у его двери стоял букет из бургундского львиного зева и еще теплых беньет, отброшенных тенью. Сначала я подумала, что букет предназначен для меня, но он велел мне взять его с собой. Очевидно, я не могла оставить теплые беньеты без присмотра, и была чертовски удивлена, что он позволил мне съесть их в машине с оговоркой, что ему тоже достанется один. Я согласилась на эту сделку в мгновение ока, расправившись с двумя другими за считанные секунды, несмотря на то, что была хорошо одета.

Мне было неловко, когда я покрылась белым сахарным облаком, но он только ухмыльнулся и дал мне несколько салфеток с центральной консоли, как будто ожидал моих катастрофических пристрастий в еде, в чем, думаю, после вчерашней почти катастрофы с моим гамбо и атласным платьем я его не виню. Хотя я была не менее довольна, когда он и глазом не моргнул, когда я высыпала оставшийся сахар в свой кофе с цикорием.

Он притормаживает на случайной боковой улочке за кирпичной стеной части кладбища Сент-Луис № 1. Мужчина, почти такого же роста, как Сол, в толстовке с капюшоном и белой, как кость, маске-черепе, подходит открыть мне дверь. Он берет букет из моих рук, чтобы помочь мне выйти, и, когда Сол обходит капот, обменивает цветы на ключи.

— Мы вернемся в обычное время. У тебя есть другая маска? — Тень в капюшоне кивает и похлопывает себя по карману. — Хорошо, разъезжай в ней.

— Да, сэр, — отвечает человек в капюшоне и садится на водительское сиденье, двигаясь почти так же грациозно, как Призрак.

— Что это было? — спрашиваю я Сола, прежде чем вернуться к Aston Martin. Теперь в машине сидит Бен. Или тень с лицом Бена.

— У скольких людей есть такая маска?

— Очень немногие. Мой протезист снабдил мои самые надежные Тени полноценными силиконовыми масками, похожими на маску Бена. Мы разрешаем им носить их, чтобы они могли сойти за одного из нас за тонированными стеклами или при слабом освещении. Это не идеально, но маска защищает таких людей, как мисс Мейбл, и создает иллюзию, что мы...

—....везде, — заканчиваю я.

Пока я смотрю, как Тень уезжает, Сол шепчет, целуя меня в висок.

— Именно. Легче быть нигде, когда все думают, что ты везде.

— И где мы сейчас? — спрашиваю я, наклоняясь навстречу его прикосновениям.

— Замаскированный вход на кладбище Сент-Луис № 1.

— Где похоронена Мари Лаво? — я спрашиваю о самом известном имени, которое, насколько я знаю, похоронено в стенах самого знаменитого кладбища Нового Орлеана.

Его скрытая сторона, по-видимому, безразлична, когда он кивает, и я снова ловлю себя на том, что жалею, что не могу увидеть его всего целиком. Будет ли он когда-нибудь снова таким же уязвимым со мной, как сегодня утром? Покажет ли он мне остаток своего прошлого?

Справедливо ли с моей стороны хотеть этого, когда мне все еще некомфортно делиться своим собственным?

— На самом деле, у меня есть достоверные сведения, а-ля мадам Джи, что могила, которую все считают ее могилой — всего лишь прикрытие для туристов. «Жрица вуду» на самом деле находится на гораздо более тихой и миролюбивой стороне. Здесь можно избежать пьяных вандалов и любых неуважительных туристов.

— Хорошо. Меня всегда злило, когда я видела, что с ней сделали. Я уважаю...

— К ней можно относиться с уважением, как к алтарю, пока ее все еще можно оставить в покое, — соглашается Сол и проводит своей большой рукой по моей пояснице. — Пойдем, мы не можем заставлять ее ждать.

Мои глаза расширяются, и если бы не легкий толчок Сола, я бы остановилась как вкопанная.

— Мари Лаво ждет нас?

— Конечно, нет. — Он хихикает. — Вот, подержи это.

Вместо того, чтобы убрать руку с моей спины, он протягивает мне цветы и свободной рукой достает из кармана большую отмычку. Он подводит меня к участку кирпичной стены, где краска стерлась. Оглядевшись по сторонам, без сомнения, убедившись, что мы одни, он вставляет ключ в центр изогнутого креста, отмечающего кирпичную кладку. Он поворачивает его, и стена сдвигается, обнажая очертания двери. Сол легко толкает дверь вперед и сдвигает ее вправо, как дверь амбара, вызывая низкий грохот металла о металл.

Как только дверь открывается, он провожает меня через холл и возвращает дверной проем в прежнее положение позади нас.

— Пойдем, прелестная муза, — шепчет Сол.

Мои внутренние мышцы трепещут по его команде. Я быстро задвигаю свое желание на задворки сознания и наслаждаюсь тем, как он мягко направляет меня, слегка надавливая рукой на мою поясницу. Успокаивающее прикосновение заставляет меня вздрогнуть, и краем глаза я замечаю, что даже правая сторона его губ приподнимается в самодовольной, кривой усмешке.

Солнце палит прямо на нас и отражается от кирпичных и каменных надгробий. Я уже чувствую, как пот выступает у меня на затылке, угрожая скатиться по позвоночнику.

Сол, кажется, не возражает против жары даже в своем костюме, когда ведет нас по лабиринту могил. Я сопротивляюсь останавливаться на каждом из них, хотя любопытство заставляет меня время от времени задерживаться на определенных сюжетах.

— Моя маленькая любознательная муза, — дразнит Сол, когда я слишком медлю. — То, как ты стремишься исследовать мир, напоминает мне о том, каким я был раньше. Давай, не слишком далеко.

Его слова заставляют мое сердце сжаться из-за него, но пока я оставляю все как есть. Когда я вижу надгробие, которое на фут выше остальных, я понимаю, почему мы здесь.

На вершине серого каменного обелиска расположены спина к спине два жутких черепа. Один улыбается, в то время как другой хмурится, напоминая театральные маски трагедии и комедии.

Фигура в черном, ростом с Сола, появляется из-за другой могилы, и мне приходится пару раз моргнуть, прежде чем я понимаю, что это Бен. Его глаза встречаются с моими и вспыхивают удивлением, прежде чем снова останавливаются на Соле.

— Как раз вовремя, брат. Она спрашивала о тебе.

Сол что-то бурчит в ответ, когда мы огибаем очередную могилу. Мэгги стоит с другой стороны, высоко посадив дочь на бедро и обмахиваясь кружевным веером, чтобы охладить их. Они обе в черном, и платье Мэгги подчеркивает ее изгибы, в то время как блестки малышки Мари сверкают на солнце.

— Скарлетт, — шепчет Мэгги с удивленной улыбкой и быстро подходит ко мне, чтобы слегка обнять. — Я не знала, что ты будешь здесь в этот раз.

— В этот раз?

Она кивает.

— Мы приходим с ней на его могилу каждое воскресенье.

Мой взгляд устремляется к высокой колонне под черепами из трагедии и комедии. Отдельно стоящую семейную гробницу окружает короткая ограда из кованого железа, высотой примерно с мои голени. Небольшой участок земли внутри до краев заполнен букетами сушеных скорлупок львиного зева. Маленькие коричневые останки в форме черепа имеют отверстия для глаз и ртов, зияющих в беззвучных криках, создавая эффект того, что крошечные головы скелетов громоздятся вокруг могилы.

Вырезанные из камня рваные занавески закрывают памятник, открывая название Бордо, выгравированное на тщательно обработанной сцене. В конце длинного списка французских и библейских имен с английским написанием находится одно, которое кажется выветрившимся, но более свежее, чем остальные. Судя по надписи, десять лет назад.

Жан-Пьер Авраам Бордо

Любящий отец, заботливый муж, преданный лидер

La vie est une grande mascarade, alors laissez les bons temps rouler.

Последняя часть — популярная фраза на каджунском французском, поэтому я захожу на урок французской дикции для первокурсников, чтобы расшифровать остальное, пока, наконец, не понимаю это.

«Жизнь — это один большой фарс, так что пусть наступают хорошие времена».

Дань уважения как оперному театру Бордо, так и девизу Нового Орлеана вызывает улыбку на моем лице, пока я не замечаю статную женщину, стоящую перед ним.

Ее серебристые волосы собраны в гладкий шиньон на макушке, а черное кружевное платье облегает ее хрупкое тело. Она тихонько напевает себе под нос до боли знакомую мелодию. Она выглядит хрупкой во всех отношениях, пока ее полуночные глаза не обращаются ко мне.

Водоворот безумия борется в нем с ясностью, взгляд, который я прочувствовала интимно, и мое сердце разрывается из-за этой женщины. Она сжимает черный зонтик с ручкой в виде черепа и большим пальцем крутит кольцо с черепом на своем бледном узловатом безымянном пальце левой руки. Весь ансамбль напоминает мне о так называемых суевериях, которые, как я всегда думала, были у моих друзей. Наконец до меня доходит, что они, возможно, вовсе не суеверны.

Это Бордо. Люди, которыми Сол и его брат поклялись управлять и защищать.

Большой фрагмент, которого мне не хватало в моей головоломке из Нового Орлеана, встает на место. В голове у меня роятся теории, но я моргаю, чтобы сосредоточиться на пожилой женщине передо мной.

Я задерживаю дыхание, пока она оценивающе смотрит на меня в течение мучительно долгого момента. Удушающий жар и тревога угрожают довести меня до обморока.

После столетий ожидания, боюсь, меня сочли нуждающейся, пока она не протянула мне руку для пожатия. В момент настоящего смущения мне приходится быстро вытереть ладонь о платье, чтобы не испачкать бедную женщину потом, прежде чем я беру ее за руку.

По сравнению с ней я выгляжу ужасно. Но ее знакомая кривая усмешка успокаивает меня.

— Вы, должно быть, Скарлетт. Я Валери Бордо. Мать Соломона.