Птицы молчат по весне

Глава 11

Владимир успел опустить руку в цилиндр секундой раньше, чем его соперник. Его ладонь коснулась смятой бумаги, и он уже хотел извлечь её из шляпы… И вдруг в мозгу молнией вспыхнуло воспоминание о каком-то давнем экзамене, которого он страшно боялся, и от этого изо всех сил старался «держаться молодцом». Он тогда бодро прошёл к экзаменаторском столу, уверенно протянул руку и, ничуть не поколебавшись, взял первый попавшийся билет. Это оказался самый несчастный, самый провальный билет для него.

Левашёв вздрогнул и выпустил крошечный клочок бумаги, который тут же оказался под пальцами Шаинского, а сам Владимир пошарил в цилиндре и нащупал другой обрывок.

— Итак, — глухо, будто издалека донёсся до него голос секунданта, — вы, господин Шаинский стреляете… первым. Стало быть, вам, граф, выпала доля быть вторым.

Шаинский вымученно усмехнулся — Владимир успел заметить, что губы противника кривились и никак не желали складываться в естественную улыбку. Владимир обернулся к своим секундантам. Доктор Рихтер смотрел чуть не плача, — а ещё Левашёв поймал на себе острый, заинтересованный взгляд князя Полоцкого: казалось, тот ждёт от него некой реакции на неудачу. Левашёв пожал плечами и остановился напротив Шаинского, пока его секунданты отсчитывали шаги.

Было ли ему страшно? Владимир не знал, что он чувствовал в этот самый миг — понимал лишь, что судьба всё-таки отворачивалась от него. Или нет? Но так или иначе, теперь остаётся только идти до конца. Он посмотрел в лицо Шаинскому, который всё-таки пытался улыбаться — всё так же вымученно.

Доктор что-то шепнул князю Полоцкому, но тот небрежно пожал плечами, по-прежнему внимательно наблюдая за Владимиром. Ясное дело: Полоцкий, надменный одиночка, баловень судьбы и предмет вечного восхищения в свете, сейчас просто любопытствует, не испытывая к нему, Левашёву, никакого сочувствия.

«Хочет посмотреть, не струшу ли я, стоя под пулей?» — с яростью подумал Владимир. — «Ну я ни кому из них не доставлю такого удовольствия!»

Левашёв стоял неподвижно и скользил взглядом по сугробам талого снега, наваленного вдоль дорожек сада, галкам и воронам, перелетающим сквозь мокрые ветви деревьев… Софи Нарышкина скоро узнает обо всём; она и так уже влюблена в него! И если только он останется жив… Если только Шаинский промахнётся…

***

Когда Шаинский поднимал руку с пистолетом, Всеславу заранее представлялось, что для графа Левашёва всё кончено. Шаинский военный, да ещё имел опыт на дуэлях — на таком расстоянии он, разумеется, промаху не даст… Видимо, тоже самое думал и доктор: рот его испуганно приоткрылся, пока противник Левашёва отсчитывал шаги и прицеливался.

Всеслав успел заметить, как Шаинский уверенно и плавно нажал на спусковой крючок, целя прямо в сердце графа Левашёва… В это время порыв ветра вдруг на мгновение разорвал тёмно-серые, плотно сомкнутые облака. Прямо на лицо Шаинского упали лучи восходящего солнца, рука его слегка дрогнула. Грянул выстрел; Всеславу показалось, что граф Левашёв чуть пошатнулся — однако он остался на ногах.

Зато вскрикнул доктор Рихтер. Он подскочил к Владимиру.

— Вы ранены! Друг мой, вы же ранены, вам нужно…

Однако Левашёв решительно отстранил добрейшего доктора и усмехнулся, глядя прямо в глаза порядком растерянного противника.

— Я готов продолжать, господа.

— Вы уверены, господин граф? — спросил у него чужой секундант.

Левашёв кивнул. С этого момента Всеславу казалось, что он видит перед собой хищника, стремящегося убивать — и не ради защиты, а чтобы удовлетворить жажду крови, утвердить себя среди соперников, внушить страх. И это не было припадком гнева, наоборт: Левашёв оставался подчёркнуто собран и спокоен. Он точно слился в единое существо с пистолетом, который держал в недрогнувшей руке.

Не успел дымок от выстрела рассеяться во влажном воздухе, как Шаинский сперва упал на колени, затем рухнул на бок, тяжело опираясь на руку. Его рубашка и сюртук были влажными от крови; алые струйки сбегали на грязно-серый снег, придавая ему отвратительный бурый оттенок.

Левашёв же заметно побледнел; он стоял неподвижно и наблюдал за поверженным противником с видом холодного удовлетворения. Доктор Рихтер подскочил к нему и стал что-то спрашивать; Владимир же отрицательно покачал головой. Тогда Рихтер направился к раненому, кликнув собственного лакея — тот поскорее подал доктору сумку с медицинскими принадлежностями.

Рана Шаинского оказалась тяжёлой — пуля осталась в груди, войдя лишь чуть-чуть пониже сердца, и больному требовалась срочная помощь. С помощью слуги доктор сделал перевязку; далее Шаинского со всеми предосторожностями понесли в карету.

— Что же, — произнёс секундант графа Шувалова, — если вы, господа, всё-таки не желаете примирения, нам остаётся только продолжать. Уже совсем рассвело; полагаю, стоит скорее покончить с этим делом.

Левашёв утвердительно кивнул. Рихтер же подошёл к графу Шувалову и заговорил умоляюще:

— Андрей Петрович, да ведь граф Левашёв ранен! Молю вас, откажитесь от дальнейшего поединка! Каковы бы не были причины, дуэль надо отложить до тех пор, пока он поправится…

— Я готов и совсем отказаться от дуэли, — поспешно кивнул Шувалов; да и остальным было видно, что ему и вправду страшно не хочется продолжать. Он избегал смотреть в сторону кровавого пятна на снегу и старался не встречаться взглядом с неподвижным, безмолвным Левашёвым. — Если мой противник даст слово, что больше не станет… Я не имею права разглашать причины дуэли, но верю его благородному имени. Пусть граф Левашёв поклянётся в присутствии этих господ…

— Нет. Господа, прошу вас, пишите нумера.

Больше Левашёв не прибавил ничего. Полоцкий наблюдал за ним всё это время и мог бы поклясться, что графу нелегко стоять прямо; приглядевшись, можно было заметить, что он смертельно побледнел. Несомненно, Левашёв желал довести дело до конца. И если бы князь Полоцкий не знал некоторых подробностей о его жизни и характере, в эту минуту он почувствовал бы к нему уважение.

Судя по отчаянным взглядам доктора Рихтера, которые тот кидал то на Левашёва, то на его противника, доктор был уверен, что поединок может закончиться не в пользу Владимира. И Всеслав ещё раз задумался, что это будет значить для Анны, когда она найдётся. Ведь тогда она окажется свободна от этого человека, да и с сестрицей ей станет нечего делить…

— Первый нумер — ваш, господин Левашёв! — возгласил секундант графа Шувалова. Тот не ответил ни слова, лишь взял поданный ему пистолет и направился к тому месту, откуда предстояло выстрелить. Шувалов, уже не скрывая ужаса, следил за противником, точно тигром, вырвавшимся из клетки; казалось, ещё чуть-чуть, и граф бросится наутёк.

Левашёв остановился, где было велено. Солнце уже снова надёжно скрыли тучи, даже беспокойные порывы ветра улеглись. Он вытянул руку с пистолетом и стал целиться. Но то ли от слабости, то ли по иной причине рука его была нетверда и поднималась всё выше. Сначала он целил в грудь графа Шувалова, потом в голову… Сейчас уже было видно, что Левашёв выстрелит в воздух. Шувалов стоял, оторопело приоткрыв рот; его водянистые глаза размерами напоминали блюдца.

Вдруг дуло пистолета Левашёва перестало двигаться туда-сюда. Теперь он держал руку твёрдо и так высоко, чтобы точно выстрелить в воздух, далеко поверх головы графа Шувалова. Левашёв на миг поймал непонимающий, полный ужаса взгляд противника и спустил курок.

Грянул выстрел, от которого испуганно взметнулись успокоившиеся было вороны и галки, а несчастный Шувалов схватился за виски и зажмурился.

Левашёв пошатнулся, выронил пистолет и ничком рухнул в снег. К нему уже спешил, всплёскивая руками, доктор Рихтер.

— Ну, можно ли так, а? Владимир Андреевич! Ох, и норов же у вас, молодых!

Впрочем, Владимир был в сознании; оказалось, пуля Шаинского раздробила ему ключицу. Когда доктор разрезал на нём окровавленную рубашку, он покачал головой и сообщил, что графу Левашёву немедленно нужна помощь.

— Полагаю, на сегодня дуэль кончена, — облегчённо вздыхая, проговорил секундант графа Шувалова. — Граф Левашёв проявил не только мужество, но великодушие и, так сказать, нежелание умножать кровопролитие… Вы согласны? — обратился он к Шувалову.

Тот поспешно закивал; графа сотрясала мелкая дрожь, и в эту минуту он, казалось, был уже готов на всё, что угодно, лишь бы прекратить дуэль.

— Д-да, — выговорил он. — Граф Левашёв непременно должен сначала поправиться, а потом, если ему желательно будет потребовать…

Но всем стало ясно, что продолжения этой дуэли не будет ни в каком виде.

***

Март в Петербурге вступил в свои права, уже отгремела Масленица. А вот весеннего солнца всё никак было не дождаться; в городе стояло самое неприятное промозгло-слякотное межсезонье: не зима, не лето, не весна, а так… Будто вечно застыла в воздухе холодная влажность, заставляющая одежду и обувь мгновенно промокать, чуть только её обладатель оказывался на улице. Ледяные дожди сменялись мокрым снегом, и обратно. Тепла не было; огромный, шумный город выглядел на редкость неуютно и неприглядно, не имея возможности привести себя в порядок после зимы.

Вблизи Сенной площади, где итак-то чистота была редкой гостьей, сейчас и вовсе стоял смрад. Из-под талого снега показывались кучи мусора и нечистот — дворники не успевали их убирать. Впрочем, обитателей этих мест подобная грязь не смущала, они вполне привыкли. А вот пришлые, буде кому нужно побывать в одном из окрестных домов, едва спрыгнув с извозчичьей пролетки или собственной кареты, вынуждены были тщательно выбирать, куда ступать.

Изящно одетая пожилая дама в чёрном вдовьем платье велела остановиться у Обуховской и уверенно направилась во двор. Здесь её уже знали; знали и к кому она ходит. Давно уже не звучали насмешки в сторону странной барыни, которая выглядела столь неподходяще для этого места.

Старушка Макаровна впустила гостью, но как-то неохотно. Дама тоже была невесела.

— Анисья Макаровна, собиралась куда? Прости, что я так вот…

— Ничего, — отвечала старушка. — Ныне, чем весна ближе, тем я, сама знаешь, чаще отлучаться буду. Травы собирать надобно.

— Снег ведь ещё не стаял? — удивилась гостья.

— А я кой-что и под снегом нахожу. — Макаровна нетерпеливо переступила с ноги на ногу, не приглашая даму садиться. — А другой раз, бывает, и с прошлого года останется — и то в дело идёт.

Гостья перевела взгляд на закрытую дверь: за ней будто что-то звякнуло, и кто-то протяжно вздохнул — и тут же всё стихло.

— А как… он? Ты когда уходишь, он что же?

— Спит. Я когда ухожу, он всегда теперь спит, — спокойно ответила Макаровна.

— А про меня не спрашивает? Что говорит-то?

Старушка вздохнула, однако лицо её осталось непроницаемым.

— Он, милая, ничего уже не говорит. Так… рычит будто, а не то — воет.

— Давно? — со страхом осведомилась гостья.

Макаровна снова вздохнула, развела руками.

— Да уж я и не припомню, когда и разговаривала-то с ним.

— То есть… Это значит — уже всё? Он умирает? Или это… Макаровна, я хочу его увидеть, хочу поговорить с ним! Он узнает меня, вот посмотришь!.. — Дама ринулась к закрытой двери.

— Нет.

Старушка преградила дорогу своей гостье и взяла её руки в свои. Она сделала это вроде бы мягко, ласково, но так, что дама решительно была не в состоянии вырваться, и, всхлипывая, словно нашаливший ребёнок, позволила отвести себя в противоположный угол комнаты и усадить.

— Послушай-ка, доченька. Ты мне своего брата вверила, досматривать его мне поручила. Так не мешайся теперь — ты ничего не знаешь, только хуже себе сделаешь. Пыталась я его вылечить как могла: но нет, не вышло.

— Он ведь жив? — сквозь зубы проговорила дама. — Скажи, Макаровна, не обманывай! Я слышала, что он шевелился…

— Жив пока. Но видеть его и говорить с ним уже нельзя. — Старушка сделала паузу. — Нехорошо тебе этакое видеть.

— Макаровна! — зарыдала гостья. — Тогда зачем же его мучить? Дай ты ему какое-нибудь зелье, пусть уснёт себе с Богом! У тебя ведь есть и такие!.. Это и не грех будет, ты сама знаешь — а я лучше на себя всё возьму…

Она порывисто вскочила с кресла и упала перед старушкой на колени. Макаровна минуту подумала, властно подняла даму с пола. Они постояли немного, обнявшись; причём мягкие черты морщинистого лица Макаровны приняли несвойственное им суровое, непреклонное выражение.

— Хорошо, доченька, так и сделаю. Не хотела я этак, но ты права, не должно ему больше страдать — и так настрадался!

Но та не сразу успокоилась, а продолжала плакать, повторяя: «Ты только дай что-нибудь, чтоб ему легко было… Чтоб не болело ничего! Пусть уснёт просто, как младенец невинный! Ведь он невинен, Макаровна, милая!»

Спустя некоторое время истерика затихла — не без помощи спасительных старушкиных зелий. Гостья посидела ещё, уставившись в одну точку. Несколько раз она поднимала глаза и взглядывала на дверь в соседнюю каморку, но уже не покушалась заходить туда.

— Да, Макаровна, а я что пришла-то… Опять за зельем — таким, чтоб раны скорей вылечивало да лихорадку и боль унимало. У тебя всё есть, лучше микстур докторских — в аптеках такого и не найдёшь. — Она проговорила то каким-то усталым, безразличным голосом, как видно, думая совсем о другом.

— Этого, милая, сколько хочешь! — Макаровна слегка улыбнулась, достала несколько скляночек и коробочек, растолковала гостье, что и как наводить.

Та слушала рассеянно, будто ей на самом деле было безразлично, подействует снадобье или нет.

— Зятёк мой отличился, — помолчав, проговорила дама. — Вздумали там дуэль какую-то устроить: на пистолетах стреляться. Вот ему, дураку, и досталось! А по мне, так хоть бы и вовсе ему башку прострелили!

— Так зачем же лечить тогда хочешь? — лукаво усмехнулась Макаровна.

— Мне он не надобен — пускай себе помирает! — злобно бросила гостья. — Так дочка моя, бедняжка, исстрадалась вся, с ног с ним сбилась, спать-есть не может! Говорит, лучше умру, чем смотреть, как Володенька от раны мучается! У него там навроде лихорадка сделалась, воспаление… Доктор что ни день навещает, только толку нет. Я ей пообещала снадобья чудесного достать, что, мол, в один день разлюбезного твоего на ноги поднимем. Так дочь передо мной чуть не на колени: достаньте, маменька, достаньте, сделайте милость Божескую! Вот я и пришла к тебе. Ты, Макаровна, не бойся, я ей про тебя ничего не говорила, да она и не спросила, куда я — не до того теперь…

Старушка понимающе кивнула. Она всмотрелась в исхудалое лицо своей гостьи, отмечая лихорадочный, какой-то тёмный румянец на её щеках.

— Сама-то как? Кашляешь ли ещё?

— Нет уже… Почти нет. Я, Анисья Макаровна, всё, что ты велишь, принимаю, ни на волосок не отступала. Сама ведь знаю — в долг живу. Кроме меня нет у Елены никого. Думала: как устраню ей соперницу, можно и помирать спокойно, а вот нет. Орёл её как раньше на сторону смотрел, так и смотрит — чует моё сердце. Ох, не знаю, чем оно всё кончится… Макаровна, а когда я в следующий раз приду, Илья, он… Он ведь будет уже?.. — она судорожна проглотила комок в горле.

Старушка снова кивнула. Тогда гостья, сделав над собой усилие, подошла к низенькой двери, коснулась её ладонью, прошептала: «Прости меня!» Из-за двери ответом ей была мёртвая тишина.

Дама в чёрном горестно покачала головой, забрала нужные снадобья и вышла, бросив последний взгляд на запертую дверь, что вела в каморку.

***

Анна всё ещё не могла до конца прийти в себя и осознать, что это происходит с нею наяву. Её доставили в часть, записали имя, звание — она с трудом отвечала на самые простые вопросы. Она не дрожала, не билась в истерике, напротив, оцепенела и двигалась, будто деревянная, а все звуки доносились до неё глухо, как сквозь пуховую подушку.

Сперва, в спешке её отчего-то втолкнули в общую камеру — большую, невыносимо душную, где от гама и отвратительных запахов у неё мгновенно закружилась голова и заломило в висках. Камера была переполнена: воровки, мошенницы всех мастей, проститутки, бродяжки, скупщицы краденого стояли, сидели, лежали, занимая собой всё пространство. За спиной Анны захлопнулась дверь; она не сделала ни шагу вперёд, не отдавая пока себе отчёта, что в этой душной преисподней придётся провести ночь, а то и больше… Она продолжала стоять, прижавшись спиной к двери, держа в руках свой ридикюльчик. Перед тем, как поместить сюда, её небрежно обыскали — нет ли какого оружия или острых предметов. Деньги не нашли: их Анна теперь носила надёжно спрятанные в потайном кармане, а из драгоценностей у неё только и остался тот самый браслетик, что отец подарил матери…

Она сначала не видела лиц, даже не различала никого перед собой — голоса заключённых женщин сливались в глухой непрестанный шум. Потом Анна почувствовала, что её грубо подёргали за рукав. Оказалось, большинство арестанток разглядывали её с живым любопытством.

— Эй, тебя как звать? На чём попалась? — хрипло спросила размалёванная особа в убогом, застиранном платье, на которое очевидно для завлекательности были пришиты поблекшие искусственные розы.

Анна ничего не отвечала и продолжала стоять, опираясь спиной о дверь. Вряд ли она даже поняла сейчас смысл вопроса.

— Эй-эй! — размалёванная снова дёрнула её за рукав. — Как тебя?.. Барышня! Одета, гляди-кось, чистенько! А говорить не хочет!

К Анне подошла ещё одна — бойкая и миловидная девица с юным, но уже очень бледным, испитым лицом. Даже губы у неё были почти белые.

— Уйди, Машка, не приставай, — сказала она размалёванной. — Видишь, не в себе человек… Небось, первый раз попалась, а? — это было адресовано уже Анне.

Размалёванная Машка с досадой махнула рукой.

— Тебе, Кланя, всё равно, ты посидишь — и выпустят. А мне тут долго ещё париться… Слышь, новенькая, у тебя денежка есть? Не отобрали, что ль? Что в ридикюле-то?

Анна перевела на размалёванную взгляд, по-прежнему не понимая, чего от неё хотят, но инстинктивно прижала ридикюль к груди.

— Да ты что молчишь-то, аль немая? — Машка встряхнула её за плечи. — Или горда слишком, чтоб с нами болтать?

Анна брезгливо отстранилась от грубого прикосновения; отступать было совершенно некуда. Прочие арестантки любопытно, будто в театре, наблюдали за новенькой, не скрывая насмешек.

— Ничего, заговоришь! — уверила размалёванная Машка. — И гордей тебя тут бывали, так-то! Ну-ка, давай сюда! — Она попыталась вырвать у Анны ридикюль — однако та держала его крепко, а Машка отличалась наглостью, но не силой — её юный организм был уже истощён пьяными загулами и беспорядочной жизнью впроголодь. Справиться с Анной у неё не получилось. После короткой возни Машка, злобно бранясь, отступила под общий смех обитательниц камеры.

— Ай да новенькая! — добродушно хохотала высокая баба с коротко обрезанными волосами и мужским голосом. — Не из робких!

— Ещё наплачется у меня! — пообещала размалёванная. — Я её ужо…

— Ладно, хватит! — заявила до сих пор молчавшая бледная Кланя. — Оставь. Раз уже поцапаться успели, расскажи хоть, на чём погорела, красотка? Говорить-то можешь, ну?

— Барона чуть не убила, — хрипло проговорил Анна, понимая, что в покое её всё равно не оставят.

В камере стало тихо.

— Дак это что же? Убивцу к нам подсадили? — взвизгнула какая-то тётка. — Это зачем же тебя сюда?! У нас тут таких не водится!

— Я… не убийца… Ранила его только — а тут и квартальный, — тихо произнесла Анна.

Теперь все арестантки с жадным интересом разглядывали её — под этими испытующими взглядами графиня Левашёва невольно опустила голову. Догадливая Кланя подошла к ней ближе и указала на разорванный ворот платья.

— Это — он тебя? Барон твой?

— Да.

— Фенька, нитки дай! — коротко велела Кланя. Ей подали нитки — девушка усадила Анну на койку и принялась искусно зашивать платье прямо на ней.

А Фенька, Машка и все прочие продолжали глядеть на Анну во все глаза.

— Ить это что же: он тебя, подруга, снасильничал, так иль нет?! А ты его за это и укокошила? Правильно, молодчина, так его, гада! — шумели вокруг.

До Анны не сразу и дошёл смысл этих слов; когда же она поняла, то залилась румянцем и покачала головой:

— Нет, не совсем так. Он… не успел. — Предвидя новые любопытные расспросы, Анна выдавила: — Я за нож схватилась, думала напугать его… Ну и… Вот. Ранила — кажется, в шею.

Большинство женщин смотрели уже сочувственно; только размалёванная Машка и две-три её подруги злобно косились на новенькую.

— Так ему и надо, подлюге! Ух, что они, гады, с нами, бабами, только не творят! — высказалась низкорослая полная Фенька. — Был у меня на воле один — чистый дьявол! Бес только дёрнул с ним попутаться…

Пока Фенька выкладывала свои душераздирающие истории, которые Анна не в состояние была и слушать, Кланя уже закончила работу.

— Ну вот, — удовлетворённо произнесла она. — Смотри: платье как новенькое.

— Благодарю вас, Кланя. Вы прекрасная мастерица, — Анна попыталась выдавить улыбку.

— Модисткой работала во французском магазине, до того, как… — девушка прервала сама себя, внимательно вгляделась в Анну. — А ты-то, подруга, сама из каких? Неужто из благородных?

Ответить Анна не успела: дверь отворилась, на пороге возник дежурный — не тот, что втолкнул её сюда, а другой.

— Эй, которая из вас, бабоньки, Калинкина, что ли? Калинкина, ты где? Выходи!

Анна поднялась — ноги были будто деревянными — и направилась к двери. Кланя быстро встала.

— Ты куда её? — спросила она у дежурного.

— Куда-куда, в секретную её велено: по ошибке сюда загнали.

— Может, здесь оставишь? В секретной ей тяжко будет — одиночка спервоначалу невмоготу, покуда не привыкнет, — проговорила Кланя.

— Да мне что, я и рад бы, Клашенька, да нельзя! — оправдывался дежурный. — Мы ж тут убивцев в общую не могем садить.

Кланя сочувственно взглянула на Анну.

— Ты не робей! Стой на своём, может и выкрутишься! Что, мол, не ты его — а случайность, мол, на нож напоролся, поранился! Главное — не сознавайся, что хотела убить, даже не поминай про это! — горячо прошептала она.

— Спасибо вам за всё, Кланя, вы очень добры, — механически ответила Анна.

***

В секретной, куда её теперь поместили, было очень тесно. Это оказалась узкая, точно кегельбан, комната с зарешеченным окошком и грязными стенами. Всю её обстановку составляли пыльный, исцарапанный столик на котором стояла грубая деревянная кружка с водой, ведро под стенным умывальником да жёсткая койка. Невыносимая духота, сумрак и тишина давили грудь… Анна, отвлёкшись было в общей камере на новую обстановку, непривычное общение и поддержку Клаши, сейчас вновь почувствовала мертвенную тяжесть на сердце и обострившееся ощущение одиночества.

Что же с ней будет? Её отпустят?! Или — суд? Тюрьма? Что там полагается за попытку убийства? Анна понятия не имела, какое наказание ей грозит; её обуял тошнотворный приступ ужаса и отвращения. Верно, сначала станут допрашивать — грубо, оскорбительно, как уличную девку, да ещё и убийцу! Придётся что-то говорить… А что именно сказать, чтобы не навредить себе?!

Анна не могла больше сидеть в неподвижности — она вскочила с убогой деревянной кровати и принялась мерять шагами крошечное пространство секретной. Оцепенение прошло, теперь её затрясло от страха. Вспомнились сегодняшние события — так, точно они произошли давным-давно. Поездка с Теодором в ресторан… Его оскорбительное предложение… Его отвратительные объятия. Фруктовый нож с костяной ручкой. Боже, а если Теодор умер?! Тогда она превратилась уже в настоящую убийцу! Её поведут… вероятно в кандалах… Анна попыталась вспомнить, куда там отправляют виновных в умышленном убийстве, но ничего определённого на ум так и не пришло. Разве, будучи дочерью купца Калитина, а затем — супругой графа Левашёва, она интересовалась подобными вещами?! Нет, никогда даже не думала об этом!

От этих мыслей стало трудно дышать — и одновременно с наступлением вечера в секретной сделалось темно и холодно. Анна сидела, стуча зубами, на грубом соломенном мешке, что заменял тюфяк. Неужели ей придётся здесь спать? Да ведь она сойдёт с ума от ужаса!

Душераздирающе заскрежетал замок — пленница едва не подпрыгнула со страху. Это за ней! Сейчас её заведут, на ночь глядя, в какой-нибудь страшный подвал, а там будут допрашивать… Но за дверью оказался всего лишь знакомый ей солдат. Он внёс нещадно коптивший ночник, ссыпал в печурку тлеющие угли, подложил туда пару полешек.

Огонёк осветил его туповатое, но добродушное лицо.

— Эй, барынька, смотри-ка, чё принёс тебе! На тебя ужина сегодня не досталось, потому — ни привезли. А вот Клашенька тебе передала. — Он вынул из кармана порядочный кусок хлеба, тряпицу с солью, варёную картофелину. — Чай, оголодала?

Анна, дрожа, непонимающе смотрела на него. Как можно проголодаться в такой обстановке?

— А… А… Скажите, меня выпустят? Скажите, Бога ради! Отпустят или нет?!

— Ну, ну! — недовольно пробормотал он. — Я откудова знаю? Наше дело — следить за вами туточки, а насчёт выпускать — это нам не положено.

Анна вскочила с кровати — ноги у неё подкашивались — и рухнула перед тюремщиком на грязный пол.

— Вы же можете сказать им?.. Я не виновна! Я не хотела! Скажите, что я не убийца! Скажите им, что меня надо отпустить! Меня тоже… Тоже убивали… Я… Никогда…

Солдат цокнул языком, поднял рыдающую пленницу и, усадив на кровать, подал ей кружку с водой. Анна была не в состоянии сделать глоток: зубы так и стучали.

— Ишь, раскричалась! Не дай Бог, услышат — ещё и мне влетит, что тут с тобой вожжаюсь! На-ка вот, водички попей да поешь себе с Богом! И чтоб не шуметь больше. Ясно? Ишь ты, характерная какая барыня мне попалась…

Он запер дверь и удалился, ворча.

***

Угольки в печи тлели. Анна по-прежнему дрожала, но постепенно в секретной становилось теплее. Хлеб и картошка оставались на столе: она не могла помыслить о еде. Анна подошла к печке, обернула руку платком и достала уголь; пока он остывал, она оглядывала своё убогое обиталище. Вот эта стенка, пожалуй, подойдёт… Надо сделать что-то, чтобы не остаться на ночь в полном одиночестве, иначе она сойдёт с ума!

Кошка, нарисованная углём на грязной стенке, получилась чёрной, как ночь, маленькой и юркой — но с острыми коготками, живыми, блестящими глазами и розовым носиком. Она тенью соскользнула со стены, огляделась, недовольно потянула воздух и обернулась к своей создательнице.

— Да ведь тебя тут и покормить нечем, — пробормотала Анна. — Как же это я не подумала! А впрочем…

Она быстро нарисовала небольшую рыбёшку — та ожила, затрепыхалась — и мгновенно очутилась в кошачьих зубах. Пока новая подружка утоляла голод, Анна попыталась как-то устроиться на ночь. Отвратительный мешок с соломой она накрыла собственной пелериной и улеглась, накрывшись тёплым платком. Ночник мигал и коптил, в окно равнодушно барабанил холодный дождь, мешавшийся с мокрым снегом. Какая же тоска! И как невыносимо в этом убогом месте! Прошлая жизнь в доме Владимира Левашёва отсюда казалась каким-то сказочным сном.

«Если бы князь Полоцкий узнал! Он бы пришёл… Спас меня…» — сквозь навалившееся тяжёлое забытье думала Анна.

Кошка осторожно запрыгнула на кровать и устроилась рядом на тощей подушке. Она громко урчала — и вскоре этот мелодичный звук заглушил назойливый дождь и тоскливое завывание ветра.