Птицы молчат по весне

Глава 14

Елена несколько суток бодрствовала у постели Владимира и отлучалась только если дети требовали её неотложной заботы. Она едва не упала в обморок, увидев, как Денис с помощью швейцара внёс графа Левашёва в дом на руках — тот был без сознания. Следом появился доктор Рихтер: он старался сохранять присутствие духа, самолично проследил, чтобы Левашёва удобно устроили в спальне. Елена же изо всех сил пыталась не показывать при посторонних своих чувств. Её хватило лишь на то, чтобы позвать маменьку и расспросить доктора. Оказалось, Володенька дрался на дуэли, ранил своего противника и был ранен сам — это всё, что Элен сумела вытянуть из господина Рихтера. О причинах она не узнала, ибо дуэлянты сочли их слишком личными и не сообщили секундантам.

— А кто же был его противником? — замирая, спросила Елена.

Доктор заколебался, потом всё-таки ответил:

— Владимир Андреевич стрелялся с… с господином Шаинским. Но из-за чего — сам не ведаю, Еленушка, милая! Я и не расспрашивал, сказали — не могут объяснить. Князь Полоцкий вместе со мной в секундантах был, тоже ничего не знает! Видно, и правда личное что-то… Уж как я упрашивал не стрелять, помириться — куда там! Вот ведь головы горячие…

Рассказывая, доктор занимался раненым, Елена же стыла от ужаса. Имя господина Шаинского не говорило ей почти ничего, она помнила лишь, что Владимир знал этого человека по учёбе в корпусе и изредка встречался с ним у жены своего патрона. Но — личные причины, о которых нельзя говорить? Неужели же кто-то прознал об их с Володенькой отношениях?! Как это возможно и что же теперь будет? А если Владимир убил этого Шаинского — его ведь ждут ужасные неприятности!

— Нет, Шаинский ранен тяжело, но жив; даст Бог, скоро поправится, — доктор немного рассеял её страх. — А вот Владимир Андреевич наш, упрямец этакий, сначала сделал вид, что невредим, а потом…

Элен слушала рассказ о дуэли, одновременно ужасаясь и восторгаясь Владимиром до головокружения… Ведь тот, получается, стрелялся из-за неё, из-за их запретной, невозможной любви! Однако если об их отношениях всё равно узнали — не лучше ли будет раз и навсегда оставить Петербург и высший свет, взять детей, маменьку, прислугу и уехать в имение Левашёвых?! Тем более, раз уже и до стрельбы дело дошло!

Елена поделилась своими планами с матерью — та задумчиво кивнула и посоветовала поговорить об этом с Левашёвым, как только он поправится.

Но вот поправляться Владимир не спешил: рана оказалась коварной и не желала скоро заживать. Лихорадка и бред перемежались трудным приходом раненого в сознание, когда он стонал от боли, не мог ни выпить глотка воды, ни съесть ложечки бульона…

***

Левашёву отчётливо запомнилась двойная дуэль, на которой он — как ни сопротивлялся коварный случай — всё же сумел взять реванш. Шаинский промахнулся, сам же Владимир, будучи тяжело ранен, расквитался с одним противником и великодушно оставил невредимым второго. Он уже знал, даже предвкушал, как скажет Софье Дмитриевне: «Я не смог поднять руку на человека, которого вы называли своим женихом. Всё, что имеет к вам хотя бы малейшее отношение — для меня священно». Это надо будет произнести так, чтобы Софи увидела, как ему тяжело и больно!

Однако выполнение этих безумно-сладких мечтаний откладывалось: Левашёву и впрямь было весьма худо — тут играть роль не приходилось. Все ухищрения доктора Рихтера, неусыпные заботы Елены — слава Богу она ничего не подозревала — снадобья, перевязки, болеутоляющие настойки, увы, не действовали. В какой-то миг, с трудом приходя в себя, Владимир готов был проклинать несчастную дуэль и думал, что судьба всё-так обманула его и вероломно предала… Ведь как обидно будет умереть теперь от раны, когда он буквально в одном шаге от осуществления грандиозных планов! Ох, что за невезенье!

В одну из ночей Левашёв очнулся, ощутив вокруг какую-то успокоительную прохладу, вроде освежающего прикосновения родниковой воды в жаркий летний день… Он всеми силами вдохнул эту влагу и свежесть — да, правда: пахло летними травами, лесом, сочной листвой… Ему стало легче: даже проклятая боль, что мучила его не переставая, начала утихать.

Кто-то поднёс к его губам питьё: на вкус оно напомнило сок дикой лесной малины: терпкий, кисло-сладкий. Левашёв сделал несколько глотков, и в голове прояснилось. Он открыл глаза и тотчас снова зажмурился — огонёк свечи показался невыносимо ярким. По его векам провели мягкой влажной тканью.

— Володенька, милый мой… Посмотри на меня, Бога ради!

Елена, плача, склонилась над ним, поцеловала в лоб, в губы — и радостно вскрикнула.

— Маменька! Маменька, поглядите! Ему и правда лучше! Жар спал! Ах, милый, как же я перепугалась! Маменька, родная, спасибо вам! Если бы не вы — он бы умер, так и не придя в себя, вы спасли нас!

Катерина Фёдоровна что-то тихо отвечала — Левашёв не расслышал что именно. Некоторое время Элен ещё продолжала бессвязно лепетать, называть Владимира разными нежными именами и благодарить маменьку; затем Катерина Фёдоровна уговорила её успокоиться и дать больному поспать, да и самой отдохнуть немного.

Тёща ненадолго оставила их наедине. Елена вытерла слёзы, уселась у изголовья Владимира, ещё раз дала ему выпить несколько глотков удивительного снадобья.

— Кризис миновал, милый, скоро ты обязательно поправишься! — Она вновь и вновь покрывала поцелуями его лицо, волосы, руки. — Я даже поверить не могу: доктор сегодня сказал, что дела плохи… Он был страшно опечален и предложил нам молиться. Когда он ушёл, я упала в обморок…

Елена снова заплакала и тут же засмеялась.

— Нет, не волнуйся, дорогой, наш доктор ничего не заподозрил. При нём я ещё держалась — изо всех сил… А потом маменька привела меня в чувство и сказала, что может достать чудодейственное зелье, которого нет ни в одной аптеке… И ещё просила, чтобы я не убивалась так. Она ушла, а я стала на колени возле твоей постели и ждала, ведь день… Ты бредил, никого не узнавал…

— Значит… Зелье помогло?.. — с трудом прошептал Левашёв.

Говорить ему было тяжело, но мысль уже работала вполне чётко. Это Катерина Фёдоровна принесла чудодейственную микстуру, что помогла его вылечить — видно, раздобыла лекарство там же, где брала и те, другие снадобья — для Анны…

Эта мысль доставила Владимиру удовольствие. Как бы Катерина Фёдоровна не ненавидела своего зятя, ради дочери и внуков она решилась спасти его своими руками! Хорошо! Это означало, что в будущем госпожа Калитина не сможет сделать ему зло и, например, отправить за решётку по обвинению в убийстве падчерицы, ибо счастье Елены для неё всё-таки важнее.

— Я страшно признателен ей, Элен, дорогая… — прошептал Левашёв слабым голосом и попытался улыбнуться. — Но на самом деле меня спасла не твоя маменька. Меня спасла твоя забота и любовь…

Ответом ему были новые страстные поцелуи и нежные слова. Владимир закрыл глаза, предоставив любовнице прикладывать к его лбу освежающие компрессы и обмахивать его веером. Теперь он должен держаться с Еленой как можно более ласково и влюблённо, пока не придёт время объявить ей о свадьбе с Софи.

— Володенька, милый мой… Ты не спишь? Прости — но я не могу не спросить… — голос Элен дрогнул. — Прошу, скажи, что же всё-таки послужило причиной дуэли? Ты всегда можешь быть откровенным передо мной! Не бойся ранить этим моё сердце, ради тебя я перенесу всё, что угодно.

Левашёв невольно усмехнулся — сама того не зная, Елена попала прямо в точку — и тут же поморщился от боли.

— Я расскажу тебе, всё расскажу, — тихо промолвил он и нарочно зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Нет, молчи, молчи ради Бога! — всполошилась Элен. — Тебе ведь больно говорить? Ах, я такая эгоистка — беспокоюсь о пустяках, в то время как ты страдаешь!

Левашёв покорно прикрыл глаза, выслушал ещё немало причитаний по поводу перенесённых им мук, пока Елена наконец-то угомонилась и дала ему возможность вздремнуть. Ладно, пусть так — всё равно он ещё не изобрёл причину дуэли, достаточно невинную, и в то же время весомую в глазах Элен. А вот в скором времени им предстоит гораздо более тяжёлый разговор: Левашёв сообщит ей о вступлении в новый брак, и с этим известием смириться будет куда труднее.

***

— Так ты говоришь, что она сможет влезть в окно и… открыть замок? Вот эта крошка???

Анна в изумлении разглядывала девчушку, которую привела Клавдия. Это было миниатюрное востроглазое существо с короткими лохматыми волосами и худым, бледным личиком. Впрочем, держалась девочка спокойно и уверенно: она без лишних слов выслушала разъяснения Анны — куда надо проникнуть, в какой дом, в какую квартиру и — кивнула.

— Да ведь как же так — маленького ребёнка толкать на такое дело! — возмутилась Анна, едва увидев девочку. — Нет, Клаша, я так не могу…

Ответом был звонкий смех Клавдии и хриплый, грубоватый — девочки. Оказалось, ей уже тринадцать лет — на вид можно было дать не более восьми — и она давно подвизалась в компаниях взрослых воров именно в качестве форточницы, легко открывала любые ставни, окна, и обладала невероятной ловкостью и умением пробраться в самое узкое отверстие.

— Если там соседняя комната пустая, этак совсем просто — заявила девчушка.

— Да, пустая, там ещё и галерейка деревянная имеется, только ветхая такая — туда и выходить-то страшно… — вспомнила Анна, с сомнением поглядывая на ребёнка. — Клаша, ну неужто нельзя никого из взрослых подыскать?! Опасно небось по окнам-то лазать!..

Клаша иронически покачала головой, удивляясь наивности подруги; с девочкой они понимающе перемигнулись.

— Будет всё в лучшем виде, не сомневайся: Дунька и не такие фатеры брала. А что малая ещё, так это на руку — в любую фортку пролезет!

***

Теперь надо было увериться, когда Аграфены Павловны точно не будет дома, дабы она не задержала Анну и не пожелала узнать, куда это та направляется. К тому же Анна и Клаша не были уверены, что несчастный помешанный, запертый в одиночестве, не бредил, когда говорил, что существует некая «она», которая не должна видеть и слышать Анну. Что это за неизвестная особа, которая держит взрослого человека на цепи?! Их соседка упоминала только слепую старушонку, которая того и гляди отойдёт в мир иной! Но это что же тогда получается?

— Либо дружок твой совсем с ума съехал, либо соседка врёт! — уверенно заявила Клаша. — Или, может быть там, в этой квартире ещё кто прячется…

— Вовсе он мне не дружок! — возмутилась Анна. — Я ж туда случайно зашла, только вот бросить его на произвол судьбы не получилось! Так просил жалостно, у меня аж сердце кровью облилось!

Здесь Клаша была совершенно с Анной согласна: по своей отзывчивой натуре она не могла понять, как можно оставить в беде несчастное, беспомощное существо.

— Ежели надо будет цепи разомкнуть, или ключ подобрать — это пожалуйста, лишь бы время выбрать, чтоб не заметили. Сперва Дунька двери откроет, а там и освободите…

Анна с сомнением покачала головой; нет, скорее всего не будет так просто, как воображалось легкомысленной Клаше. Подруга не была там, в пустой заброшенной комнате, тёмной от закрытых ставень, с клоками пыли на полу, и не слышала глухого, исполненного страдания голоса.

Она решила выполнить обещание, данное несчастному узнику и проведать его на следующее же утро. Лялина, к счастью, по утрам дома не сидела, а вставала раным-рано и отправлялась либо к Дорошкевичу, либо по другим делам.

Не успела дверь закрыться за Аграфеной Павловной, как Анна уже куталась в скромный бурнусик и надевала на голову тёплый платок. Поля никогда не спрашивала, куда ходит конфидентка госпожи Лялиной — и слава Богу! Зато кошку Альку можно было смело оставлять с Полей и не сомневаться, что та и приласкает, и накормит животное вовремя.

***

Когда Анна снова появилась в пресловутом кабаке и прошла к лестнице, ведущей наверх, кабатчик со шрамом на щеке вновь обратил на неё внимание, даже поздоровался. Анна кивнула ему, раздумывая: нельзя ли здесь что полезное узнать?

— Зачастила сюда, красотка, — ухмыльнулся кабатчик, когда она проходила мимо него.

— Хозяйка с поручениями посылает… — скромно опустив глаза, ответила Анна. — А вы, господин, не знаете ли, кто на третьем этаже по коридору направо жительствует?

— На третьем-то… Так ежели тебе туда, опоздала, милашка! Старуха чуть свет убралась со двора. Бойкая старушонка, раньше меня встаёт, да как весна наступила — всё куда-то шлындает!

— Так ведь она плохо видит?..

— Какое там! — усмехнулся кабатчик. — Притворяется, вот те крест! Сам видал, как она по лестнице чуть не бегом скачет, когда думает, что никто не смотрит. А встретится кто, так сейчас охать да беспомощной прикидываться горазда! Так, вестимо, подают больше!

— А она разве побирается? — спросила Анна.

— Ну а что же; чем же иным все они пробавляются здесь? — невозмутимо ответствовал кабатчик. — Известно: кто христарадничает, кто мазурничает, кто улицы подолом утюжит…

Анна в раздумье поднималась наверх. Бывалый кабатчик уверял, что старуха вовсе не слепа и беспомощна, а вот соседи этого не знали… В таком случае она искусная притворщица! Только перед соседями-то зачем слепоту разыгрывать?

На третьем этаже её снова встретила заброшенная комната, похожая на склеп. В помещении налево кто-то не то плакал, не то молился… Анна неслышно проскользнула в нужную дверь. А вдруг придёт кто-нибудь, кто пожелает нанять здесь жильё, что тогда говорить? Как объяснить, зачем она прячется в пустой квартире?

— Здравствуй! — тихо окликнул её знакомый голос, стоило только сделать шаг к стене.

Анна едва не ахнула: она ведь даже башмаки сняла и старалась двигаться совсем бесшумно.

— Как же ты узнал, что я здесь?

— Шаги твои услышал: я их ни с какими другими не перепутаю!

Перед ней тут же промелькнуло далёкое воспоминание: осень, туманное утро, мокрый облетевший сад в поместье Завадских, князь Полоцкий в элегантном рединготе стоит спиной к ней и всматривается в очертания леса…

— Князь, как вы узнали, что это я?

— Услышал ваши шаги.

Да, верно, ей судьбой суждено постоянно сталкиваться с удивительными людьми! И ещё Анна заметила: сегодня голос незнакомца звучал гораздо уверенней и спокойней.

— Тебе стало лучше? — помолчав, спросила она. — Лучше, чем было вчера?

— Гораздо лучше. Но тебе не стоит долго здесь находиться: могут заметить. И не нужно было кабатчика расспрашивать, пройдоха он редкостный.

Анна испуганно вскрикнула. Хорошо, шаги он услышал… Но как таинственный собеседник мог узнать о её беседе с кабатчиком?

— Не бойся меня! — заговорил умоляюще незнакомец. — Никогда в жизни ничего тебе худого не сделаю! Я тебя ждал сегодня, знал, что придёшь — вот и прислушивался.

— Так… — выговорила Анна. — Так ты ещё и мысли можешь читать?

— Не мысли… Я дыхание твоё слышу, чувствую, как у тебя сердце бьётся. Я знаю, когда меня боятся, — попытался объяснить незнакомец.

Анну пробрала дрожь. Ей захотелось выскочить из этого склепа, убежать на улицу, на свет, к людям… Что это за несчастный умирающий, который, оказывается, слышит её шаги и голос за три этажа, да ещё угадывает, о чём она думает?!

И в то же время, она точно приросла к стене — будто магнитом притянули — и, если бы сюда вошёл кто-то чужой, Анна и тогда не двинулась бы с места. Она желала теперь увидеть, наконец, этого незнакомца своими глазами.

— Спасибо… — тихо произнёс он. — Если бы не пришла сегодня — боюсь, не дожил бы. Двадцать лет ждал.

Двадцать лет?! Сердце у неё отчего-то упало — совсем, как в тот день, когда князь Полоцкий сознался, что был близко знаком с её маменькой. Анна прикрыла глаза, с трудом переводя дыхание.

— Что с тобой?! — тотчас откликнулся незнакомец.

— Ты ждал не меня, — выговорила она непослушными губами. — Двадцать лет назад ты не мог меня не видеть, не слышать. Ты ошибся.

Невольная горечь, прорвавшаяся в её голосе, передалась собеседнику: Анна расслышала, как снова зазвенела цепь, будто он судорожно рванулся.

— Нет! Если б я ошибся, было бы не так! Я знал, что не увижу больше… Знал, что умру вот здесь, на цепи! А голос твой — он именно твой! И там, во флигеле, я тебя слышал. Ты разговаривала — я всё тогда запомнил. Тебя Анной зовут.

— Верно, — прошептала она.

Незнакомец начал было ещё что-то говорить, но прервал сам себя и прислушался.

— Нет, не идёт пока… Но тебе здесь долго быть нельзя! Опасно…

— Отчего же опасно?

— Я не знаю, что она сделает, коли тебя встретит.

— А кто это она? — спросила Анна. — Ты вот прошлый раз тоже говорил непонятно, я даже решила…

— Что я помешан? — незнакомец впервые слегка усмехнулся. Голос у него был тихий, глухой — и при этом на редкость мягкий. Ничего общего с вчерашним утром, когда он то вздыхал, то стонал как раненый зверь. — Нет, я не сошёл с ума, просто пока ещё не знаю…

Неподалёку раздались чьи-то шаги, недовольный старческий голос кого-то позвал. Анна вздрогнула и присела от неожиданности. Неужели сейчас сюда войдут?

— Не бойся, там старик почти глухой. Он нас не услышит.

— Зато ты слышишь мой страх! — выдавила улыбку Анна. — Мне это как-то непривычно даже… Ты… Ты всегда был таким… необычным?

Господи, какую же чепуху она говорит! Точно влюблённая барышня, первый раз танцующая вальс с предметом своего воздыхания. Анна рассердилась на себя. Пришла помочь несчастному больному человеку и тратит время на пустые разговоры!

— Не всегда. Меня таким сделали… Так ведь и ты тоже необычная, — спокойно и ровно прозвучало в ответ.

— Ладно, это всё пустяки, — торопливо сказала она. — Я про другое хотела сказать. Завтра мои… мои друзья откроют дверь в эту квартиру, и мы освободим тебя, понимаешь? Ты сможешь уйти отсюда и станешь свободен!

За стеной стало очень тихо. Так тихо, что в ушах у Анны зазвенело; если бы мимо пролетела муха, её жужжание показалось бы оглушительным.

— Как? — голос собеседника, казалось, вибрировал, будто натянутая струна. — Как… свободен?

— Да очень просто: уйдёшь отсюда, и всё! Нельзя же, чтобы человек, будто пойманный зверь, в клетке сидел!

Цепь зазвенела — точно руки и ноги незнакомца затряслись — однако дребезжащий звук сейчас же прекратился.

— Анна, — начал было незнакомец, однако тут же осёкся и испуганно втянул носом воздух. — Анна, уходи отсюда сейчас! Скорее!

Ей снова сделалось страшно, хотя она пока не понимала, чего, собственно, следует опасаться.

— Да ведь если и увидят меня — и ничего такого нет! Подумаешь, пришла по делу…

— Уходи. Сейчас.

В голосе собеседника прозвучали металлические нотки, и Анна отступила от стены. Кроме недоумения и неуверенности она испытала лёгкую обиду: подумалось, что её незнакомец говорит с ней слишком уж резко. Но при этом ей как-то сразу и убедительно передался его испуг — Анна уже была уверена, что он точно не помешан и находится в здравом уме и твёрдой памяти.

— Хорошо, ухожу, — торопливо проговорила она. — Но я не брошу тебя, я вернусь, и ты станешь свободным…

— Скорее! — крикнул собеседник.

И Анна, больше ничего не прибавляя, выскочила из квартиры и молнией сбежала с лестницы. Проходить через кабак она не решилась и спряталась за какой-то низенькой дверцей, где хранилась разная утварь, принадлежащая кабатчику: стулья, нуждавшиеся в починке, столы с поломанными ножками, деревянные кружки, самовары с закопчёнными трубами… В этом тесном закутке Анна съёжилась и почти перестала дышать, пока не услышала чьи-то неуверенные, шаркающие шаги. Даже подсматривать в дверную щелку она побоялась, и только когда шаги зазвучали уже на лестнице, Анна осторожно выглянула из-за дверцы.

Она увидела, как маленькая согбенная старушонка, оступаясь и придерживаясь за стену, еле-еле ковыляла вверх по ступенькам.

***

Графиня Левашёва едва могла дождаться следующего дня, вернее, раннего утра — когда они с Дунькой смогут, по выражению последней, «провернуть дельце». Анна внутренне потешалась над собой: если бы в её прошлой жизни кто-нибудь сказал, что графиня решится затеять взлом чужой квартиры — разве она бы в это поверила?

Но сейчас она уже ни в чём не сомневалась и не видела в своём намерении никакого греха. Она должна освободить этого человека, кем бы он ни был! Не важно, что для этого нужно будет ломать замок и платить девчонке-воровке — Анна давно уже не смущалась и не краснела, когда слышала подобные вещи.

Дунька уже покрутилась предварительно вокруг искомого дома в начале Обуховской, дабы понять, как и что. В итоге она велела Анне не во что не мешаться, а просто как можно незаметней проскользнуть наверх и ждать.

***

Когда Анна раним полутёмным утром двигалась в толпе простого народа, она чувствовала, как от волнения пересыхало во рту. Получится или нет? А если взлом обнаружат? Анна попросила Дуньку, коли возможно, оставить крючок, на который закрывались ставни, невредимым, и та пообещала. А вот как будет с дверным замком — неизвестно: не дай Бог, кто услышит, да шум поднимет? И ещё — Анна не была уверена, что её незнакомец сможет уйти до прихода таинственной тюремщицы-мучительницы, которой он так опасался. Если он болен и слаб — пожалуй, это будет сложно! Кроме того, его придётся довести до дома, где хозяйка согласилась дать ему приют.

На этот счёт позаботилась Клаша, заранее сговорившись со своей двоюродной сестрой. Баба эта, флегматичная и глуповатая, промышляла перешиванием и перелицовкой краденых вещей, одновременно предоставляя свою квартиру для укрывательства ворованного. Временами у неё находили пристанище разные горемыки, выпущенные из тюрьмы или из больницы, проворовавшиеся беглые лакеи, а то и просто бродяжки. Место, как считала Анна, не совсем подходящее, да покуда выбирать не из чего. Клаша рассказала, что сестра была в своё время обязана ей деньгами, которых Клавдия в дни своего процветания в модном магазине не считала и не жалела для близких.

— Санька, сеструха моя, хотя и дура, да честная, — говорила Клаша. — Не откажет, не сомневайся, Анюта!

По разумению Анны понятие «честная» едва ли подходило укрывательнице краденого, но она вполне понимала, какую именно честность имела в виду подруга. В этом мире, столь отличном от прежней жизни графини Левашёвой, следовало забыть многие прежние представления.

***

Анна приблизилась к дому, когда с неба посыпалась ледяная изморозь и начала обильно поливать и без того грязную улицу. Они с Дунькой нарочно подходили туда порознь. Анна десятки раз объясняла девчонке, как и куда проходить, но, пожалуй, та и не нуждалась в таких подробных наставлениях, и слушала, снисходительно улыбаясь. Ещё на улице Дунька, не поворачивая головы, шепнула: «Я первая!» и устремилась вперёд. Анна видела, как она проскользнула в открытую дверь кабака…

Анна выждала немного времени и тоже вошла. Хозяина что-то не было видно, только замызганная служанка мела пол, переставляя стулья, и даже головы не подняла. Что же, тем лучше!

На лестнице в этот час тоже никого не было; да и вообще эту часть дома никто не назвал бы оживлённой. На втором этаже тихо, на третьем — ещё тише.

Анна неслышно поднималась, считая про себя до ста, чтобы не торопиться. Уже заходя в коридор, она услышала шаркающие шаги; её буквально бросило в холодный пот… Какой-то дикий, неподвластный разуму ужас, подобный тому, что она временами испытывала перед мачехой, заставил Анну остановиться.

«Да ведь это всего лишь старуха!» — напомнила Анна себе. — «Что она мне сделает?»

Но он, её незнакомец, тоже ведь опасался эту старуху, причём открыто говорил, что Анне нельзя с ней видеться! С другой стороны — мало ли что больному померещится, ведь нельзя же быть полностью здоровым, сидя взаперти, на цепи?

Графиня Левашёва заставила себя остановиться, но та самая дверь заскрипела — Анна мышкой юркнула в противоположный коридор. Сквозь бешеный стук сердца она едва смогла расслышать слабые, ковыляющие по лестнице шаги. По-видимому, старушка куда-то отправлялась, как обычно по утрам.

Что там Дунька?! Анна помнила, что та всё же ребёнок и беспокоилась о ней — правда, девчонка по невозмутимости и хладнокровию дала бы фору и взрослым «мазурикам». Анна бросилась в пустую квартиру; Дунька притаилась в тёмном углу.

— Стой! — повелительно сказала девчонка, сверкая глазами. — Говорила тебе, жди там!

— Дуняша, я, быть может, помогу чем? — пролепетала Анна, но девочка уже приоткрыла старый рассохшийся ставень и гибко, будто змейка, выскользнула на полуразрушенную, лишённую перил галерею, что опоясывала дом снаружи… Сама Анна ни за что не отважилась бы даже ступить туда.

Анна робко выглянула, чтобы узнать, как там дела у Дуньки, но из-за серой мглы и изморози не разглядела почти ничего — поняла лишь, что та уже достигла соседних окон…

Она поспешно вернулась обратно в коридор. Вот сейчас девчонка должна проникнуть в комнату, затем ей понадобится время, чтобы открыть замок изнутри…

Анна стояла, прислонившись к стене, прикрыв глаза и нарочно старалась дышать спокойно и медленно — ведь её незнакомец, скорее всего, «слышал» её страх. Казалось — прошли часы, прежде чем дверь тихо приоткрылась.

В полумраке торжествующая Дунька сверкнула улыбкой и дёрнула подбородком: заходи, мол! Анна приложила палец к губам и проскользнула в комнату.

***

Человек, скованный по рукам и ногам нетяжёлой, но прочной цепью, прижался спиной к изголовью кровати, откинул голову и тоже прикрыл глаза. Он дышал одновременно с ней, той — что, словно сказочная избавительница, решилась на это безумное дело и захотела спасти его. Она всё-таки пришла! Не побоялась, не бросила…

Подобно дикому зверю, он обладал невероятно чутким слухом и знал каждый шаг своих спасительниц. Вот открылся ставень, вот одна из них спрыгнула с подоконника в комнату… Заскрежетал замок…

Секундная заминка — и узкая полоса света проникла в его каморку. На пороге возник её изящный, стройный силуэт; он поспешно сомкнул веки. Он не смог бы посмотреть ей в лицо вот так, сразу — на это требовалось слишком много сил.